Виктор Анатольевич Сиголаев 
Шестое чувство

Фатальное колесо – 6

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67059327
«Фатальное колесо. Шестое чувство: Фантастический роман / Рис. на переплете М.Поповского»: Альфа-книга; Москва; 2021
ISBN 978-5-9922-3378-0
Аннотация

Дайте уже спокойно доучиться студенту техникума! Диплом на носу, курсовые достали, предстоящая сессия угнетает неимоверно, а тут новая напасть – появилось неведомое шестое чувство. Мистическое. Чуть что – замираешь во времени, как муха в янтаре. Это к тому, что в голове учащегося советского учебного заведения находятся мозги пятидесятилетнего мужика из двадцать первого века. Ничего себе так коктейльчик! И к чему он приведет?
Не поверите… к наркоманам. К рядовым советским наркоманам, которых в восьмидесятые еще не так уж и много в стране. На старте, так сказать. На подъеме. И с этим надо что-то делать. Прогрессор я или… погулять вышел?
Живым бы остаться…

Виктор Сиголаев
Фатальное колесо. Шестое чувство

Почти все персонажи романа являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими людьми случайно. Ключевое слово – почти. 

Глава 1
Что такое осень? Это…

Ноябрь.
Хмарь, слякоть и депресняк.
Да уж… лучше и не придумаешь. В общем, не люблю я конец осени. Почему? Ну, во-первых, это… некрасиво. В смысле – холодно, для начала. К тому же и само название этого месяца звучит как-то промозгло: ноя-бырь. Брр… как мокрое и осклизлое чудовище из глубин сознания. Со всепроникающими щупальцами, само собой.
«Бырь»! Рыба моей мечты.
Вот сколько ни пытался найти хоть что-нибудь позитивное в ноябре – тщетно. Дно года: дождь, ветер, холодина. Плюс сопли, горло и кашель. «Унылая пора»… но очей почему-то не очаровывает: листвы уже нет, снега еще нет – даже если ты живешь в средней полосе, любишь кататься на лыжах и уже недели как две привез эти деревяшки из гаража. В квартиру, между прочим! Где и так не протолкнуться. Ну и чего? Мебельные колесики теперь к лыжам привинчивать? То, что белеет в полях, снегом назвать язык не поворачивается, да и совесть не позволяет: это скорее старый и обнаглевший иней, чем благородный снежный покров.
Но страсть по лыжам, отягощенная депрессионной составляющей заката года, – это пока еще в далеком будущем. Когда окажусь на дембеле и сдуру уеду жить не в родной Крым, а куда-нибудь… под Нижний Новгород. Э-эх! Какого-то годика перед пенсией не хватит до «Крымской весны». Родиться бы чуть позже! Обидно.
Но это потом.
В будущем. И… еще не факт, что в этом варианте реальности вообще понадобится «Крымская весна». Так сказать, для торжества здравого смысла и справедливости. Все исходники еще могут поменяться. И я даже не исключаю, что и не без моего участия. Возможно. Есть, знаете ли, косвенные предпосылки.
Пока же мне всего восемнадцать, и я, на свое счастье, все ж таки в Крыму!
Хоть и в ноябре. Пусть даже и тысяча девятьсот восемьдесят четвертого незабвенного года.
А еще я студент четвертого курса «мазутного» техникума. В том смысле, что… «мазуту» изучаю: судовые двигатели внутреннего сгорания и всякие прочие чумазые силовые установки, которые в прежней своей жизни уже изучал целых четыре года. Причем тут же, в этом самом технаре. Потому как живу в своей юности, в этом чудесном и распрекрасном советском мире, беспечном и беззаботном… второй раз. Да-да! Дубль-версия. Жизненный забег, что называется, пошел на второй круг – по фатальному кольцу необъяснимых явлений взбесившейся Природы.
Собственно, внешне, да и физиологически, я – подросток призывного возраста. Нескладный, худой и долговязый. А вот внутренне… по опыту или, если так можно выразиться, эмпирически, то бишь с учетом внутреннего содержания того самого многострадального сосуда, коим является мозг человеческий, – ихь бин мужчина пожилой и солидный. Военный пенсионер к тому же, на исходе шестого десятка. Так-то! Хотя, напомню, визуально – «юноша бледный со взором горящим». И как же тут этому «взору» не пригореть, коли у молодого парня в башке чудом оказались и память, и опыт, и самосознание взрослого человека. Сильно взрослого!
И даже не спрашивайте, как это произошло.
Сам без понятия. Кто бы знал?
Лично меня в известность не поставили. Сотворили немыслимое с ни в чем не повинным гражданином, и… разбирайся как хочешь. Катись, мол, колечко фатальное самостоятельно по рытвинам и ухабам советского реализма! Прыгай по кочкам марксистско-ленинских стереотипов да по виражам государственного мифотворчества. Глядишь, чего и полезного накатаешь на этом замысловатом маршруте. Благо и опыта теперь не занимать, да и шестое чувство обострено до безобразия. А как же иначе? В одной голове – и старый, и малый. Трудновообразимый симбиоз, о котором Тургенев со своими Базаровыми да Кирсановыми и мечтать не мог. Два в одном: «отцы», понимаешь, и «дети» в одном носителе. А ежели они, к примеру, передерутся в общей черепной коробке?
По крайней мере, ссорятся они часто…
Тем не менее относительно благополучно, но все же докатился я по этой крутой беговой дорожке аж до студента судостроительного техникума. Выпускного, божьей милостью, четвертого курса. Особо подчеркну – именно «студента», а не какого-нибудь беспонтового «учащегося», как норовят нас морально унизить некоторые малоделикатные преподы. Сами вы… «учителя»! Что, не нравится? Вот и мы тогда… вовсе и не учащиеся, а студенты! Это потому как минимум, что учеба в судостроительном проходит по напряженке, что называется, на грани реального экстрима. И ничуть не проще «вышки»!
Сами посудите – бо́льшую часть материала для курсовых работ ты добываешь самостоятельно, с болью отгоняя сладкие грезы об Интернете, который проклюнется первыми робкими сайтами лет эдак через десять. И то не в нашей стране. А сейчас – не успеешь что-то законспектировать, значит, потеряешь свое молодое цветущее здоровье в пыльных запасниках технической библиотеки. И не факт, что с трудом добытые знания удовлетворят капризного преподавателя: не любят они, понимаешь, когда их священные лекции прогуливают, независимо от степени «уважительности» причин – человеческий фактор, знаете ли! Начнется потом на экзамене: «не та структура материала», «не та подача знаний», «не тот принцип классификации механизма», или даже – «неверный подход к обоснованию технического решения конструктивной схемы с точки зрения передовой инженерной мысли (… барабанная дробь…) советского судостроения (!!!)».
Съели? Студиозусы. И здесь пролетарский подход в литературе!
И не только в ней…
Советская школа! Суровая и беспощадная, как… русский бунт. Зато «подача знаний» – хоть с лекции, хоть с библиотеки – впечатывается в многострадальную головушку на всю оставшуюся жизнь! Под кожу уходит, куда-то ближе к лимфоузлам. Потому что верхняя, так сказать, оперативная память организма забита уже под завязку. Хотя бы… правилами построения эпюр изгибающих моментов, где бы там ни произошло варварское защемление терпеливой и многострадальной опоры. Сдал сопромат – можешь жениться! Приступай к воспроизводству очередных сумасшедших специалистов для любимой социалистической страны.
А вы говорите – «учащиеся».
Сейчас уже так не учат, ЕГЭ вам в помощь: поставил крестик и забыл. В советском техникуме такое вряд ли прокатило бы!
Чего только стоит курсовая по машиностроительному черчению: проектирование судового двигателя внутреннего сгорания с графическим исполнением фронтального разреза оного в натуральную величину.
Повторюсь – «в натуральную величину». Судового двигателя внутреннего сгорания!
Вы слышите?
«В» – японского городового – «натуральную» – растудыть ее морским якорем – «ве-ли-чи-ну» – шатун-н-но-кривошипного впечатления ей по всему ватману! Да это, на секундочку, изографический шедевр в полтора человеческого роста! На двух нулевых форматах – для тех, кто понимает, о чем это я сейчас брежу. Посредством простенького карандашика. Лучше тверденького. Да при содействии школьной линеечки в тридцать сэмэ, той, что из дешевенькой пластмассы класса «пороховуха».
Плачь, Ван Гог. Рыдай, Эль Греко!
Ужо грядет изощреннейший «портрэт» железного монстра во всей его красе – от воздухозаборника на блоке цилиндров до самой распоследней шайбы Гровера! И ведь не судьба срисовать откуда-нибудь этот грустный натюрморт, распластав чудом добытую кальку на снятой оконной раме. Извольте сами все рассчитать, сударь. Иными словами – лично «изобресть» всю эту злобную железяку, да по заданным критериям. И чтоб «картина» была без помарочки! И толщина линий – ни на микрон в сторону. И шрифты желательно чтоб все по нормоконтролю, а это тот еще «зверь» – рискни только загнуть хвостик у какой-нибудь буквы «Д» не в ту сторону, куда положено: сразу же начнется – «не учил, не читал, не знаешь, не владеешь» и… пересдача в конце сессии! С новыми исходными.
О-о… страшный сон и мураши по коже. Размером с кулак.
А сдать эту боль нужно… в ноябре. (Рыба «бырь», помните? Та, что с щупальцами). Чтобы – вслушайтесь только в цинизм посыла – «освободить декабрь месяц для предварительных зачетов по более серьезным дисциплинам перед основной сессией в январе». Которая обещает состояться величиной аж в четыре полноценных экзамена и пять уже не предварительных, а самых что ни на есть настоящих, кусачих и смертоубийственных зачетов. Десятым номером – как раз та самая зубодробильная курсовая с чертежом дизелюхи. Которая якобы «полегче» всего остального будет.
Каково?
Беспросвет, хоть волком вой.
…Ненавижу ноябрь!
Впрочем… будучи рабом на технарских «галерах», ты этот месяц практически и не замечаешь. Ровно как и все остальное, что мешает напряженному учебному процессу – девчонок, музыку, пьянки-гулянки, для которых ты давеча уже отметил свое восемнадцатилетие и даже получил годовую отсрочку от армии.
Точно! Меня же как раз в ноябре и призовут… через год.
О, ноябрь! А что еще от тебя хорошего ожидать? Братец ты наш, одиннадцатый. «Блохин» года. Даже с армией, и то накосячил. Ждут меня где-то на армейских складах мои первые кирзачи! Пылятся, скучают. Ну… ладно, поскучайте еще годик.
– Сколько-сколько у тебя лошадей? Триста? – Вовка Микоян, вытянув шею, оценивал мои техусловия, что выдала чертежница. – Тебе повезло, друг. Знаю, где можно готовый чертеж содрать.
Мы всей группой сидим в чертильне, как шаловливое студенчество окрестило кабинет черчения, и получаем персональные приговоры – исходники для курсовой по дизелям. Можно сказать, программу развлекательных мероприятий на весь пресловутый ноябрь. Чертильня у нас на третьем этаже и окнами выходит на причал рейсовых катеров, что челноками бегают на Северную сторону и обратно.
Я, если честно, загляделся на них.
Море – восхитительно мрачное! Роковое: стылое, свинцовое, ультрадепрессионное. Как судьбинушка моя студенческая. Тучи над водой – еще мрачнее моря. Нависают над волнами, что Дамоклов меч над фаворитом тирана! Того и гляди рухнут на ни в чем не повинные кораблики, что скучают на рейде.
Под нашими технарскими окнами, ежели направо и наискосок, – виднеется брусчатка площади Нахимова и Графская пристань. Сердце города. Даже… душа, наверное. Хоть что-то в этом унылом ноябрьском мире греет и радует – красоты наши местные! Когда особо тошно – можно, взгрустнув, поглазеть на достопримечательности, за которыми иные туристы едут сюда за тридевять земель.
Ясно вам, туристы? Вы едете, а я тут живу! И учусь… в любимом техникуме. Боже, кого я обманываю?
– Нереально, – в сердцах отмахнулся я от Вовки, закончив любоваться колоннадой парадного прохода и остатками листьев на платане у причальных касс, – чертилка свое дело знает. Неоткуда содрать. Все каналы контрабанды давно перекрыты, и все совпадения чуду подобны.
Если кабинет – чертильня, понятно, как мы называем ее хозяйку.
– Твое дело, – флегматично сказал Вовка. – Я просто видел этот двигун. Своими глазами.
– В смысле двигун… Чертеж?
– Нет, блин. Автопортрет! Работы Айвазовского. Конечно, чертеж!
– Где, Вовка? Душу продам!
– Обойдусь без твоей продажной души. А видел – в Камышах. На «Югрыбе». Я там на практике ерундой страдал, в архиве. И движок этот даже описывал в отчете – ровно три сотни кобыл. Габарит у него до метра в ширину. Так же у тебя в задании?
Я зашуршал калькой.
– Ну. Верно!
– Четырехтактный, обороты полторы тысячи…
– Правильно! О боже…
– Вот видишь. Везет же… людям. И не надо тебе ничего изобретать, метнешься в архив, стащишь чертеж – и готово. Кстати, филиал архива есть тут, неподалеку. В центре почти. А вот у меня, смотри, – он перебросил на мой стол подшивку техзадания, – какая-то мелкашка. Дырчик! «Мал клоп, да вонюч». Это, скорей всего, для бота спасательного движок. Их только у военных искать… да кто ж там мне чего даст?
– Сама-сама-сама, Верунчик, лапушка! Самообслуживание.
– Сам ты… Верунчик.
– Лови!
Я, не заглядывая внутрь, метнул Вовке на доску его толстенный фолиант, где пошагово был расписан весь алгоритм рождения железного монстра – пытка на внимательность. И усидчивость. Попробуй профукать хоть один расчетный коэффициент, коим имя легион, и все труды прахом! Куда проще содрать, если чудом найден готовый прототип. Останется только отдельные параметры в пояснительной записке просчитать в обратную сторону – от результата к вилкам погрешности, где ты, якобы совершенно непреднамеренно, и выбрал нужную цифру. Короче… тоже геморрой, но не наружу, а вовнутрь, что на порядок безболезненней. Кто-то, наверное, содрогнулся…
Ну а Вовка – человечище!
– Я тебе помогу с цифрами, – заявил я великодушно. – У меня сейчас голова – что компьютер!.. В смысле… ЭВМ.
– Скажешь тоже. Нет… покажешь лучше.
– Чего покажу?
– Куда перфокарты засовываешь! Гы-гы-гы!
– Оборжаться.
– Ой, не могу! Повернись, ширинки сзади нет?
Очень смешно.
Хотя… прав Вовчик, подловил хвастуна. А так ему и надо! Голова у него как ЭВМ… это ведь все моя молодая половина отжигает! Пока старикан ворочает в голове свои мудро́ты, юность как ляпнет, так ляпнет чего-нибудь отпадное. Глаз да глаз нужен за этим отморозком. Как же все-таки тяжко уживаться двоим в одном сознании!
И тут же:
– А хочешь, песню новую покажу? – Это вырвалось у меня практически неконтролируемо. – Обалдеешь от темы!
Ну что ты с этим молодняком делать будешь? Неадекват.
– Какую песню? – Вовка явно заинтересовался.
По крайней мере, ржать перестал. Музыка – наше все!
– Группы «Воскресенье». Неизданную!
– Как так?
– Вот так. «Не торопясь упасть» называется. Реально офигеешь!
Не только неизданную, но даже и не написанную… пока. Ох уж эта хвастливая и болтливая молодость! Спалить нас хочешь?
– Мы ж до каникул не играем, – хмуро напомнил мне Вовка, – договорились же.
– Да-да, точно. Это я на радостях. Тогда после сессии покажу. И с аккордами, и с готовым рисунком на басе.
Вовка – басист в нашей группе. Должен заинтересоваться. Что касается меня, то в зоне моей ответственности – соло-гитара. Барабанит и поет в нашей «банде» – Андрюха Лысенко с параллельного курса. Человек-оркестр. Уникум. «Ритмует» Ромик Некрасов. Вон он – сидит за нашими спинами и с тоской рассматривает ноябрьское небо за окном. Прям как я только что. Ромка – известный «лажомет» и мальчик для битья в музыкальном плане. Зато девочкам нравится. Им вообще без разницы – кто и как играет. «Главное, чтобы костюмчик сидел». На Ромке все сидит как на топ-модели. А с гитарой в руках он вообще – бог эллинский. Лицо фирмы!
– Кто ж тебе рисунок-то на басе показал? – ревниво бурчит Вовка, царапая что-то шариковой ручкой на отполированной древесине чертежной доски. – Леша Романов? Или Маргулис? Лично.
– Тебя чертилка убьет, – не стал я вдаваться в полемику. – Чего ты там пачкаешь?
– Макаревича рисую. Похож?
Теперь я тяну шею в сторону Вовкиного стола.
Вовкин «Макаревич» вызывающе похож… на Вовку. Ну и чуть-чуть на Кутикова.
Легкая путаница происходит из-за того, что отечественная пресса в этом времени нас трагически мало балует публикациями о кумирах андеграунда. А на вырезке из какого-то журнала, что Вовка преданно таскает в кармане у сердца, состав группы «Машина времени» не сфотографирован, а… нарисован. Причем очень вольно и приблизительно. У нас чуть до драки не дошло – кто тут Макаревич. Известно кто – тот, кто больше похож на Вовку. Чувак с волосами до плеч и роскошными усами.
Вот сейчас Вовка и рисует Кутикова где ни попадя, искренне считая его Макаревичем. Кстати, сей «портрет» очень легко воспроизводится – очки-капельки, усы и битловская прическа с прямым пробором. Как у Вовки.
Ох, грядут еще разочарования у моего друга!
– Прикрой мазню свою, – прошипел я сквозь зубы. – Чертилка идет.
На пол с грохотом полетело Вовкино техзадание. Басист-истеричка!
– У тебя все в порядке, Микоян?
– Э-э… что вы говорите, Рит-Санна?
Вовка лихорадочно пытается ногой нащупать подшивку на полу, не отрывая локтя от своего «произведения» во славу любимого музыканта.
Нет. Не дотянется. Растяжки не хватит.
Я вздохнул, спрыгнул с табурета-вертушки и поднял папку.
– Держи! – хлопнул техзаданием по столешнице. – У него шок, Маргарита Александровна. Трудное сочетание исходных данных. Видите? Лихорадит человека.
– А у тебя, Караваев, ничего не лихорадит?
– У меня – ничего. Я старше… на полгода. И выдержаннее.
«На полгода». Смешно. Вообще-то на полвека. Без малого…
– Понятно. Это хорошо, что выдержаннее. Значит, спокойно отнесешься к тому, что нужно помочь Егорочкину.
– Чем это?
– У вас одно задание на двоих.
– А… почему?
– Потому что Саша болел и кое-что пропустил. А ты ему поможешь разобраться.
Невиданно! Нашего брата-студента жалеют?..
– Ну-у… В принципе я не против.
– Я знала, что не откажешь.
Ага, попробовал бы только.
Чертилка величаво вернулась на свою кафедру, около которой шумно колготилась стайка под названием «а мне вот тут непонятно». А ко мне, улыбаясь и вихлясто пританцовывая, направился мой нечаянный напарник.
Егорочкин. Саня. Кличка – План.
«План» – потому что чувак рьяно косит под матерого наркомана. До смешного. Думаю, травку он действительно когда-то пробовал, вот и возомнил о себе невесть что. Вообще, в нашей среде всех наркоманов считают… дебилами. Только конченый идиот станет гробить свое молодое здоровье в перспективе непонятного и не совсем оправданного кайфа. Вот бухнуть – это круто. О! Пардон, не «круто» – «ништяк»! «Круто» в этом времени не говорят, разве что… да никто пока не говорит! Я вот только иногда, ловя при этом на себе недоуменные взгляды.
Так вот, «трава» – это не «ништя к». Не говоря уже о «ге́рыче». Это тупо и по-крестьянски. Это… голимо. Лажово, бермудно. Или… что прокатывает во все времена – фигово.
Разумеется, все мы о наркоте чего-то там знаем. «Чего-нибудь и как-нибудь». В частности, благодаря таким вот экземплярам, как Саня План. Они, можно сказать, этакие «популяризаторы зла». Но их беда в том, что серьезно это популяризаторство никто не воспринимает. Так… считают за пустой треп городских сумасшедших. Точнее… деревенских. Психов.
– Ну че, малыши? Мазнем ганджой по бумаге?
Санька чуть выше меня, худощав и белобрыс. Осанку держит по-взрослому, чуть иногда содрогаясь при артикуляции особо выразительных, по его мнению, словечек. Вот так: «Риса-а-а-нём!» и… короткая судорога по позвоночнику на последнем слоге. Ему кажется, что так он выглядит «блатняком». А вообще он веселый и смешной. И часто забывает, что нужно быть «наркошей» и «зэчарой». Тогда он выглядит обыкновенным парнем из южного приморского городка.
– Саш, а что такое «ганджа»?
Я – сама заинтересованность.
К тому, что после двадцати лет службы в стройбате могу лекции читать о наркосодержащих веществах и особенностях околонаркотического сленга.
– Мальки-и! – План снисходительно хлопает меня по плечу. – Лучше вам этого не знать.
– Ну, пожа-а-алстя, – не удержался я от вызывающего кривляния. – Ну, дя-а-аденька. Ну, расскажи!
Опять молодой в голове беспредельничает.
– Перебьешься, – нахмурился Сашка, смутно ощущая мою неискренность. – Хватит тебе и… одеколона.
– Ну и ладно, – быстро согласился я, перестав кривляться. – Тут тебе передать просили.
Двинул ему по столу техзадание.
Справа через проход многозначительно хохотнул Вовчик, продолжая разрисовывать усы своему кумиру. План чуть заметно поежился. Ковырнул обложку указательным пальцем.
– Тут это… болел я. Типа… ломка у меня была.
Ага. Надо думать – целый месяц его ломало. От «травы», скорей всего. Причем в пульмонологическом отделении горбольницы, где лечат воспаление легких. Я вообще-то – староста группы, на секундочку. Чувак информированный.
– Да-да. Понимаю. Ремиссия?
– Чего?
– Говорю, завязал дозняк в каличной? Или вообще соскочил?
– Ага, сейчас! Обломятся.
Я вздохнул.
– Саш, ты бы поберег себя. Побухай, что ли, для разнообразия.
Опять Вовкино хмыканье.
– Дети пусть бухают! Печень сажать…
Эпичненько прозвучало. Хоть в «статус» ставь!
– Ладно. Я понял.
Вновь придвинул к себе чертежный фолиант. Открыл и кулаком от души затер загиб обложки.
– Значится, делаем так, Саша. Я работаю цифровую часть. Верх погрешностей – себе, низ – тебе…
– Почему это тебе верх?
Ожидаемо.
– Ладно. Тебе верх.
«Верх погрешностей» – значит, чертеж по размерам будет чуть крупнее. Чистая арифметика с геометрией. План сам выбрал свою судьбу, я лишь коварно расставил капканы.
– То-то же.
– То есть числа значений гоню в два столбика, тебе и мне. Ты только в свою поясниловку тупо вставляешь циферки.
– А объяснить?
– Бог подаст.
– Ладно.
Можно подумать, нужны ему мои объяснения.
– А чертеж?
Я расплылся в улыбке.
– Правильный вопрос, Саша. А по поводу чертежа у меня есть… план!
– Ха! План для Плана.
– Ага. Каламбурчик. Тоже обратил внимание? Миру – мир, войне – война!
– Что за план? – нахмурился Сашка, кожей чувствуя, что его снова троллят.
– Обсудим после. Сейчас берешь эту книжищу, под шумок линяешь из аудитории и дуешь в библиотеку. Выгребай все, что найдешь по перечню. Пока толпа здесь дурные вопросы задает – затариваешься технической макулатурой по полной. Понял?
Просто помню по прежней жизни, какая битва сейчас начнется под стеллажами в библиотеке.
– Ага!
– Стой! С особой страстью и фанатизмом выгребай «самиздат» – брошюрки, подшивки, старые курсовые. Там самая соль. «Соль земли»!
– Откуда ты все это знаешь?
– От… нарковерблюда. Двигай давай. Чертилка, гляди – в подсобку зашла. Пошел!
Саньку сдуло.
И от него, значит, польза будет. Шерсти клок. Правильное применение можно найти к любому, пусть даже и к такому сильно никчемному организму, как Саша План.
А мы пока поразмыслим, как диверсионной группе проникнуть на «Югрыбу».
Задачка!

Глава 2
Мини-Карелия

– Ну познакомь, Караваев! Чего тебе стоит?
– Ничего мне не стоит. Из вредности не буду знакомить.
– Ну почему?
– По кочану!
Две грудастые долговязые «корпусницы» зажали меня у колонны на парадной лестнице и требовали протекций в знакомстве с нашим Ромиком. Одна, кстати, ничего себе такая…
– Ну Карава-а-аев!
– Вы вообще обалдели? А со мной для начала не хотите познакомиться? Хватание за локоть с воплями «эй, стой» и «ты, что ли, Караваев?» не считается. Как-то не прочувствовал я глубин куртуазности вашего этикету. Не проканало, знаете ли.
– А че с тобой знакомиться? Тебя и так все знают.
– Охренеть как я польщен! И где это я, интересно, так прославился? На сцене?
– Ну… и там тоже, – та, которая покрасивее, отвела глаза. – Ты ведь с Ромкой вместе играешь. Так же?
– Старост все знают, – прямо заявила та, что пострашнее. – Особенно тех, кто за четыре года не меняется.
Не только пострашнее, но и потупее – сдала интригу как стеклотару. Ну ни на каплю она сейчас не помогла своей красивой подружке!
– Деликатность ваша, девочки, просто границ не знает!
– Да ладно, че ты. Чай, не баре. Ну так познакомишь или нет?
– Не-а. Могу методу подсказать, как самим познакомиться. Обкатанную! Хотите?
– Как?
– Да очень просто. Сейчас Ромик с третьего этажа спустится сюда, к актовому залу. Вы прячьтесь тут за колонной и ждите. Как подойдет – выскакивайте с двух сторон и хватайте его за локти. И в лоб ему свою волшебную фразу: «Эй, стой! Ты, что ли, Ромик Некрасов?» По себе знаю, прокатывает!
– Дурак.
– Мое дело – предложить. Вон он, кстати, спускается…
Фанатки всполошились, забавно по-птичьи засуетились, а потом дружно и не сговариваясь, вцепились… почему-то в мои локти. Вопреки ранее данным рекомендациям.
– Эй-эй! Полегче!
– Знакомь давай, – прошипела мне страшилка, выкатив и без того излишне выпуклый глаз. – Настя и Света.
– О боже. За что? Ромка! Роман!! – обреченно позвал я. – Иди уже сюда, родной. В кого же ты такой у нас красивый уродился?
Заметив нашу компанию, Ромка широко улыбнулся и жизнерадостно махнул рукой. Он вообще очень жизнерадостный парень. С голливудской улыбкой. Я локтями почувствовал, как синхронно вздрогнули молочные железы по бокам. Справа – чуть крупнее, слева – с кулачок. Обе, надо думать – под жарким блеском лучей белозубого солнышка.
– Ого, Витек! Тебе двух не многовато будет?
У Ромки что на уме, то, как правило, и на языке. Даже в трезвом состоянии. Очень удобно, кстати.
– В самый раз. Знакомьтесь, девочки. Это Рома. Наш гитарист. Ритм-секция. Лицо и душа музыкального коллектива судостроительного техникума.
– Ой, как нам приятно!
– Знакомься, Рома. Это Настя, Это Света. Коллеги наши по технарю, с потока «корпусников».
– Нет-нет. Это я Света.
– А я Настя. Витя все перепутал.
– Ну да, – заскучал я. – Перепутал. Вы же так похожи! Сколько себя помню – вечно вас все путают.
– Я бы не сказал, что похожи. – Ромка, продолжая рубить правду-матку, с интересом разглядывал более симпатичную Свету. – А ты не на Северной живешь, случайно?
– Случайно нет. На Остряках.
– Жаль.
– Мне переехать?
А красотка-то с язычком!
– Все, мальчики и девочки! Мне пора, – поспешил я дистанцироваться от молочных желез, заметив, как начинает ревниво поджимать губы некрасивая девочка Настя. – Рома! Правила помнишь?
– Какие… А! Помню. Нельзя…
– Не надо. Вслух не надо. И так верю. Я в зале.
И шмыгнул за дверь.
Наше главное «музыкальное правило» – не водить на репетиции своих баб. Соблюдение императива тяжелее всего дается Ромику, у которого к тому же и память коротковата. Постоянно приходится напоминать. Хотя… как ее… Света – ничего себе такая. Эффектная. Даже в толстом свитере… Так, стоп! Правила – для всех.
Я поднялся на сиротливо пустующую в полумраке сцену и стал ковырять ключом дверь в каморку слева. Справа в углу тоже есть комната, но она меньше, без окон, и там склад убитой аппаратуры. Тусуемся мы в более уютных апартаментах. С видом на Южную бухту. Которой из-за толстенных платанов и решетки на балконе почти не видно. Да мы и не против, если честно. Тут музыку творят, а не ворон за окном считают.
До сессии мы договорились заморозить наше творчество. Не успеваем, знаете ли, совмещать приятное с полезным. Но после занятий по привычке все равно собираемся за сценой – гоняем чаи и точим лясы. Когда некогда – просто надеваем свою верхнюю одежду, которую в гардероб сдают только «поцы», и оставляем тут свои засаленные конспекты с книгами, которые не понадобятся дома.
Впрочем, конспекты – не мой случай. Не напрягают объемом. У меня для них отведено всего лишь две общих тетради, в каждой из которых – до шести дисциплин! Просто я пишу агрессивно мелким почерком и в два столбца на странице. С таким расчетом, чтобы материал, изложенный «бисером на бумаге», сразу можно было бы рвать на шпаргалки. Такое вот личное ноу-хау с перспективой на близорукость. А зачем делать лишние движения? Лень, как известно, двигатель прогресса. И я скажу – на экзаменах срабатывает! В большинстве случаев.
Черт! Что с замком-то?
Сегодня я прибыл в каморку первым: Ромка завис на входе с подругами, Вовчик оттирает от кульмана свою мазню, так как был-таки пойман чертилкой с поличным, а Андрюха-барабанщик встрял на комсомольский актив. Это часа на полтора. Вот, собственно, и вся наша «рок-группа».
Ну и клавишница еще.
Так сказать, «приходящая» коллега. Это потому, что каждый месяц она у нас новая.
«А у нас текучка, така страшная у нас текучка!»
Не знаю, почему так получается. Мальчишки с фоно не дружат, а девчонки с музыкальным образованием, специализирующиеся на фортепиано, тяжело реагируют на наш образ жизни – подработки в ресторанах, халтура на свадьбах и экстрим на всякого рода буйных танцульках. Сейчас у нас, к примеру, играет некто Сонечка – витающая в облаках неземная фея из Зазеркалья. Чтобы не сказать «обморок на ножках». В том смысле, что… неординарная она. Странная. Эдакий тургеневский вариант девицы на выданье, отягощенный суровыми реалиями социалистического менталитета.
За Сонечкой гарцует Вова Микоян.
Ухаживает тонко и по-джентльменски. Я бы сказал даже – платонически. Вообще-то, Вова по традиции гарцует за всеми нашими многочисленными клавишницами. Это его поляна. В условиях бескорыстия его ухаживаний все наши, не побоюсь этого слова, проходные девчонки чувствуют себя абсолютно комфортно. Как за каменной стеной! Одновременно – и в зоне мужеского внимания, и без отягощений излишними обязательствами. Ведь Вове нужна только музыка. Ну и… неразделенная любовь, мотивирующая его на глубокое творчество.
К слову, Сонечка держится у нас уже третий месяц, вопреки предшественницам. Возможно, как раз в силу своей неординарности. И Вова благодаря ей с каждым днем становится более стабильным в своих матримониальных предпочтениях.
Оно и к лучшему.
Замок наконец сдался, и я распахнул дверь, заранее предусмотрительно зажмурившись: на сцене темень, а в каморке – свет из окна. Обжигался уже.
Шагнул вперед и… тут же едва не грохнулся, споткнувшись о валяющийся на входе барабан. Что за ерунда?
Я в изумлении вытаращился на царящий в нашей родной каморке мамаев погром. Колонки с усилителями валялись на полу между барабанами ударной установки, немногочисленная мебель – платяной шкаф, тумбочки, столы, стулья – перевернуты, наша верхняя одежда с вывернутыми карманами разбросана по всему помещению. Особо обидным показалось наличие многочисленных луж и мокрых пятен на линолеуме, надо думать – из сброшенного на пол чайника, и стихийное местонахождение моей любимой вельветовой курточки – как раз между этих сырых аномалий. Да чего там «между», кого я обманываю? В луже! В самом центре сырого бедлама! Там же я обнаружил и один из своих суперконспектов. Другой, на мое счастье, был у меня засунут под ремень – принципиально не ношу в техникум ни портфелей, ни новомодных «дипломатов». Такой вот юношеский бздык…
Да о чем это я? При чем тут бздык?
Что за хрень тут вообще происходит?
Я осторожно перешагнул через поверженный «там-там» и скрепя сердце вытащил из лужи свою курточку. С нее капало. Проверил карманы – ключи от дома, хвала всевышнему, оказались на месте. Мелочи, что-то около двух рублей никелем, не было. Да как-то плевать на мелочь! Содрогаясь от дурных предчувствий, потянулся к своему изувеченному конспекту. Конечно! Мокрый. А какой он еще должен быть в луже холодного чая? Гады!
– Ромика можно не ждать! – послышалось за дверью со стороны сцены. – Там его отделывают сейчас, как бог черепа… Ого!
Вовка в изумлении замер на пороге.
Боже, мой конспект!
В принципе, если листы просушить, вполне будет разборчиво. А вот там, где я использовал карандаш – схемки разные вырисовывал, эскизы узлов – вот это дело пропало безвозвратно!
– Красиво!
– Узна́ю, чья работа – уничтожу!.. – поклялся я сквозь зубы.
– Окно проверь, – деловито подсказал Вовка, не заходя вовнутрь. – Мы его вообще закрывали?
– Закрывали. Я закрывал. И снизу на шпингалет, и сверху. Ты еще орал, что я «с ногами на подоконник», помнишь? Чистоплюй.
– Ну да. Закрыто вроде. И след только один – от твоего башмака.
– Ой, Вова! Не делай мне нервы!
– Там решетка еще. И замок на двери цел. Он нормально открывался?
– Ненормально! – вспылил я. – Не-нор-маль-но! Он никогда нормально не открывается. Забыл, что ли? Мы каждый раз эту дверь насилуем тут в потемках, чтобы открыть. И сегодня так же было! Даже легче обычного.
Вовка аккуратно поставил барабан на ножки, брезгливо поглядывая на капающую с него жидкость, и осторожно прошел вовнутрь.
– Значит, открывали ключом.
Я глубоко вздохнул, стараясь сильно не нервничать.
– Да, Вова. Гаечным!
– Денег нет, – задумчиво произнес он, шаря по карманам своей куртки, которая, в отличие от моей, оказалась на сухом пятачке. – А как же я теперь на катер?
– В ящике с хламом была мелочь, – рассеянно вспомнил я. – Только его тоже перевернули. В лужу!
Вовка присел перед кучей барахла, живописно раскинувшейся среди блестящей на полу мини-Карелией с заваркой. Стал барабанной палочкой ковыряться в ее недрах.
– Ага, нашел. Есть пять копеек. Ромке тоже надо…
– Трындец аппаратуре!
– Да, усилки вроде все целы. Колонки тоже. Мало они у нас падали?
Завидую Вовкиному спокойствию.
– На басу струну порвали, – сказал я. – Видел?
А, нет. Не завидую уже.
Судя по экспрессивному монологу, абсолютно несвойственному интеллигентному мальчику Вове, – порванной струны он до последней секунды не видел. Другие гитары, на первый взгляд, не пострадали, хоть и валялись, как и остальная аппаратура, среди чайных озер. Да что им будет? «Джипсонов» и «Фендеров» у нас тут не водится, а родные отечественные «дрова» и не такое видывали. Напомню – мы на свадьбах играем. И не всегда в приличных ресторациях. Случалось, что этими самыми «досками» приходилось вручную отбиваться от чрезмерно назойливых поклонников. А то и… совсем не поклонников. Не всем, к сожалению, нравятся наши музыкальные предпочтения. А также слегка нетрезвые и время от времени лажающие самодеятельные музыканты.
– А где твоя примочка? – мстительно огорошил меня Вовка, закончив матюкаться по поводу порванной струны. – Ты не забирал ее отсюда?
– С чего бы это я стал ее забирать? На лекции? – медленно произнес я, холодея сердцем. – И… гитара же здесь. На кой хрен мне приставка без… Все. Пипец. Нет педали. Вот шнуры, вот блок питания. А педали… нет.
Это – конец.
Тут надо пояснить, в чем трагизм ситуации.
По нынешним временам музыкальной реальности иная приставка для гитары зачастую бывает дороже самого инструмента. Новомодные «фузы-фазы», «компрессоры» и всякие прочие «фленжеры-файзеры» делают звук струны неповторимо сказочным для музыкально-самодеятельного уха – какую бы гитару ты в эту примочку ни воткнул. Хоть акустическую! С самодельным звукоснимателем, посаженным под струны на эпоксидку. В моем случае так и было. Не в смысле эпоксидки, а в смысле ценности устройства. Пропала дорогущая по нынешним меркам педаль-приставка, в которой «комбайном» было и «вау-вау», и «тремоло», и «фузз» с компрессией звука.
И педаль была… не моя!
Та-да!
Я взял ее напрокат на хлебокомбинате, как это ни странно звучит. Просто мы там подшабашивали в музыкальном плане – «разбавляли» на мероприятиях народный хор. Ну и дискотеки там с танцульками разными гоняли в… женской общаге. Молчать, поручики! Всяко бывало. И хорошо тоже…
А вот с педалькой получается сильно нехорошо.
Люди мне доверились, разрешили брать ее когда вздумается. А я вот… не оправдал, что называется, высокого доверия. Я вообще не удивлюсь, если целью всего этого погрома и была та самая волшебная приставка. Гордость моя и… боль. Если ее толкнуть среди лабухов – думаю, сотни на две потянет. А то и на три. Точно, на нее охотились! Хотя бы… судя по факту ее отсутствия в чайных лужах.
Да ты, брат, Мегрэ!
– Тебя Бушнев сожрет, – проинформировал меня лучший друг. – С потрохами. А потом еще полгода доедать будет. Останки. Твои грустные, дурно пахнущие останки.
Как будто я этого не понимаю!
Бушнев – это руководитель хора певичек-народниц на хлебокомбинате. Он года три назад вытащил нас из «каморки актового зала» и превратил нашу самодеятельную шайку в увесистый ансамбль, способный профессионально зарабатывать денежку. Музыкой, кто не понял. Без отрыва от учебы в технаре. То бишь в музыке – он наш крестный папа. Сейчас, конечно, мы уже из «бушневского гнезда» упорхнули на вольные хлеба. Но по старой доброй памяти коннект поддерживаем – бренькаем иногда «на разогреве» хора и пару раз за сезон радуем «живой музыкой» великовозрастных невест хлебобулочного синдиката на безумных ночных дискотеках в общаге. Как вспомнишь, так вздрогнешь!
Аппаратурой их пользуемся опять же. Время от времени…
Ох, не напоминай!
– Ключи только у тебя и у завхоза, – заявил будто бы между прочим Вовчик, вновь демонстрируя недюжинное хладнокровие. – Тебе почему-то я доверяю. Значит, спрашивать нужно у Адамыча.
– У Сонечки домашний ключ к нашему замку подходит, – сообразил я рассеянно. – Помнишь, когда я связку потерял, мы у всех ключи стреляли? Ее, кажется, и подошел!
– Угу. Через полчаса совместного надругательства над замком.
– Больше даже.
– Можно подумать, что ты серьезно подозреваешь Сонечку. Ну да, как раз она здесь весь этот бардак и устроила!
– Не вариант. Разве что умом тронулась от твоих ухаживаний. Я просто просчитываю все версии, даже маловероятные.
– Не до такой же степени! – Вовку явно зацепили мои бесхитростные намеки и возмутительная шуточка в отношении его любимой женщины. – Сонечка уже с неделю сюда носа не кажет. Как решили, что до сессии не лабаем больше, ее и след простыл! Чего ей тут делать? Ты что, видел ее в технаре?
– Все-все, успокойся, Ромео. Не видел. И никто ее не подозревает. Это было бы очень странно. Даже для твоей странной подружки!
Надо сказать, что Вовкина полуобморочная пассия вообще не из нашего техникума. Сонечка – молодой технолог на городском хлебокомбинате, где мы ее и завербовали в наш ансамбль. Точнее, она – подгон нашего крестного отца, Бушнева. Это он мастер в поиске молодых дарований. По себе знаем.
«Алло, мы ищем таланты».
– Ты еще Адамыча заподозри! – не унимался Вовчик. – Он же ненавидит нашего брата-музыканта.
– «Стиляги американские, – вспомнил я деда-завхоза. – Шляетесь тут с балалайками своими. Сталина на вас нету». Адамыч неповторим.
– Ну!
– Несерьезно.
– Сам знаю. – Вовка поднял с пола электрочайник и подозрительно заглянул под крышку. – Накипи здесь! Чешуей отваливается. Я и не видел раньше…
– Сообщать будем? – поинтересовался я. – Директору.
– Дурак, что ли? О чем сообщать? О погроме? Или о том, что у тебя левая примочка из-под замка пропала? Чужая примочка – из-под технарского замка! Сам подумай, что Кефир тебе на это ответит.
– Ну да. Много чего ответит. И ключи отберет. Кто же это накрысятничал?
– Да кто угодно! – заявил Вовка. – Все знают, что в актовом зале вторая дверь не запирается. Там и сейчас на подоконниках зубрилы маньячные сидят, от людей прячутся. А на большом перерыве и жрут здесь, и спят на задних рядах, и в карты режутся. Проходной двор!
– Знаю.
– А фигню эту открыть и гвоздем можно.
– А чего ж мы тогда с родными ключами тут возимся? По полчаса!
– Потому что родные – это наш крест! – по-армянски рассудительно заявил Микоян. – Они уважения требуют!
– Вот сейчас вообще не смешно было!
– Понимаю.
Я сокрушенно вздохнул. Безнадега.
Наше стихийно проведенное предварительное дознание ожидаемо уперлось в тупик. И чего теперь делать? Кроме того, что неплохо бы навести порядок в каморке и убрать уже наконец эти долбаные чайные озера на полу? С педалью до сессии можно потянуть – Бушнев знает про наше вето на концерты, спрашивать не будет.
А потом?
И пусть я внутри… ну, очень взрослый человек, тем не менее выхода пока не вижу. И даже не представляю, за что ухватиться в первую очередь в предстоящих поисках.
Еще, блин, курсовая, будь она неладна!
Беда не приходит одна. Все в кучу.
Ноябрь!

Глава 3
Демпинг по-русски

К воровству у меня особое отношение – исключительно болезненное.
Как учил нас Фрейд, великий и ужасный, – ищите аномалию психики взрослого человека в детстве. Так оно и есть. В первый раз именно в детстве меня и обокрали. В третьем классе. Мощно так обнесли. Капитально.
Я тогда, на свою беду, притащил в школу коллекцию бумажных денег царских времен. Дореволюционные купюры! Выменял их на каникулах в бабушкиной деревне на глянцевые открытки советской хоккейной сборной у одного «глубинного патриота» преклонных лет. Слов нет, открытки были хороши – с цветными портретами хоккеистов и фрагментами матчей «Красной машины», большей частью – с канадцами. Но и то, что я получил взамен, было уникально! «Государственные кредитные билеты» с пугающе непривычными двуглавыми орлами номиналом от пятидесяти копеек до десяти рублей. Да-да, полтинник тоже был бумажным, хоть и не таким цветастым, как другие деньги, – жизнь оказалась полна сюрпризов. И счастья. Обмен показался мне настолько успешным, что захотелось поделиться радостью с одноклассниками.
Поделился.
Вместе со всей коллекцией и поделился. Просто пришел с перемены, а в портфеле заветной коробки из-под конфет, где я держал свое сокровище, просто не оказалось.
Знаете, что я испытал в первую же секунду? Не поверите.
Стыд!
Острый нестерпимый стыд. И не за свою вопиющую легкомысленность, хотя стоило бы, а стыд за того человека, кто эту гадость совершил. За так и не ставшего для меня известным злодея-одноклассника. Ведь что вышло? Только что этот «нонейм», этот хренов «анонимус» вместе со всем классом ахал и охал, восхищенно рассматривая загадочные бумажки, ходящие по рукам без каких-либо ограничений с моей стороны, а потом бах! – и тупо все это своровал. У меня до этого даже мысли не было как-то прятать от друзей свое богатство, сторожить, охранять, подозревать кого-то в грядущем непотребстве. Показал всем коллекцию, похвастался, а потом просто сунул ее в ранец, стоящий сбоку под партой, и умчался вместе с братанами-одноклассниками безобразия творить по школьным коридорам. По девять лет всем! Визуально даже помню, как торчала искомая коробка среди учебников на всеобщее обозрение. Сам, получается, спровоцировал… одного из «братанов».
Вернулся с перемены – нет коробки. И меня как пришибло!
Ступор нахлынул… «стремительным домкратом». Формально вроде и знал, что такое бывает, но чтоб со мной!.. Я даже скандалить не стал. Не смог, так сказать, возопить к власть имущим от школьной администрации о попранной справедливости. Стыдно было до колик. Так и просидел оцепеневшим истуканом до конца уроков. Молча. Тупо перебирая в памяти потерянные реликвии. Прощался, стало быть.
Шок! На всю оставшуюся жизнь.
Ведь для меня тогда произошло падение прежнего мира. Революция в системе ценностных категорий. А также – суровая потеря розовых очков с наивно вздернутого от переизбытка детской самоуверенности носа, как первый безвозвратный шаг в реалии взрослой жизни. Очень похоже на лишение девственности – один раз и… навсегда.
Во всяком случае, то, что случилось, – запомнилось. Надолго.
Обида и боль тоже запомнились. И безысходность.
И… стыд, говорю же.
Понятное дело – сам дурак. Понятно, что и «бог шельму метит», и «глупость не порок», и… все такое прочее про «загубленного фраера». Только вот как-то от афоризмов и умных слов (про глупость…) легче не становится.
До сих пор.
И потом, в более поздние времена, меня тоже обворовывали – не без того. Что я, лучше других, что ли? Даже квартиру один раз обнесли с банальным взломом. Только вот остроту первых ощущений уже было ничем не перебить.
И на этот раз – подумаешь! Всего-навсего какая-то педалька.
Тьфу! Плюнуть и растереть…
Гады. Все равно обидно. Почти так же, как и в третьем классе.
Говорю же – болезненное отношение.
Я шел домой из техникума, а из головы все не выходили детские переживания о потерянных по собственной дури царских червонцах. Нет чтобы поразмыслить, как, к примеру, отыскать более актуальную потерю – музыкальную приставку для гитары. Чужую, между прочим. Как же! Не до того нам…
Мазохистам нет покоя!
Я миновал городскую танцплощадку и нырнул в скверик перед Центральным рынком. Там традиционно кучковались… коллекционеры. Значки, марки, спичечные этикетки. И старинные деньги…
Они что, блин, специально издеваются?
– Интересуетесь, молодой человек?
Дедушка, вызывающе похожий на всесоюзного старосту товарища Калинина, прицелился мне в грудь козлиной бородкой.
– Да-а… вот, гляжу, «пятерка» знакомая. До боли…
– Вот эта? Ну что ж, очень распространенный экземпляр, молодой человек. Образец 1909 года, личная подпись управляющего Госбанка царской России Шипова Ивана Павловича. Видите, какая серия? «УБ». Это, батенька мой, означает, что сия купюра выпуска периода Временного правительства. Того самого, дореволюционного. М-да. Семнадцатый год. Печатный станок работает на полную мощность. Эмиссия, знаете ли. Посему и денежки эти… гм… вельми редундантны.
– Что-что?
– Не понимаете-с? Ну да, ну да. Жаль.
Типа, куда тебе… в калашный ряд.
– Да понял я. «Распространенные», вы хотели сказать. Ходовой товар.
– Можно и так, – грустно кивнул интеллигент и поправил на носу старинные очки-колеса. – Отдам за десять рублей.
А ведь может и так статься, что именно эта синяя бумажка, похожая на маленькую почетную грамоту, как раз и есть из моей детской похищенной коллекции? Да запросто! Ходят сейчас где-то по рукам эти горькие осколки наивных заблуждений ребенка, разочарованного в самых своих лучших иллюзиях. Как кусочки разбитого ледяного зеркала из сказки Андерсена. Летают по миру и ранят сердца…
Во торкнуло-то!
– А какие у вас еще есть деньги? Полтинники царские есть? В смысле – пятьдесят копеек, не рублей. Тусклые такие бумажки…
– Вы мне будете рассказывать, молодой человек? Впрочем… есть и по пятьдесят копеек. Да вы сами гляньте – в альбоме. Полистайте.
– Можно?
– Можно-можно. Чай, не Музей Флота…
Остроумно.
Я взял в руки толстенный фотоальбом с жесткими картонными страницами. На каждом развороте – кармашки из полупрозрачной бумаги, в них купюры – парами: лицевая и оборотная стороны. Аверс-реверс. Про бумажки так можно говорить?
Вот такая денежка у меня точно была, и такая. А вот такой не было! Четвертной. Ух ты, с царем! Кто там? Александр Третий. Миротворец. Тот, который при крушении поезда на плечах держал крышу вагона, дабы спасти от травм свою семью. Царскую. И всего лишь – двадцать пять рублей. Дешево его подвиг оценили. Современнички. Обидно должно быть… ему. Было. А на пятидесяти рубликах – Николай Первый: Коля Палкин, царь шпицрутенов и шомполов. Позатягивал правитель в стране гаечки в свое время. От души. Забренчала тогда Россия-матушка каторжными кандалами, завыла этапами, настрадался народ. Зато порядок был! Поэтому и полтинник, а не четвертной.
Так, а где сотка?
Ага, вот она. Кто там? Дамочка без подписи. Чего гадать – Екатерина, разумеется. Великая! Сотки ведь и назывались тогда… «катеньками».
Так-так-так.
Я даже почувствовал легкий азарт – а бо́льший номинал тогда существовал? Ну да, на следующей странице – пятьсот рублей. Ого, какая огромная бумаженция! И… Петр Первый. Мог бы и сам догадаться: «катеньки», «петеньки» – помню еще по русской классической литературе. А вот эта сидящая слева полная дамочка в лаврушках на голове и со щитом в пухлой ручке – аллегорическое олицетворение самой России.
Как интересно!
Теперь тысячу хочу. Есть?
А-а, досада. Есть-то есть, но уже не совсем царская. Семнадцатый год. Видимо, тоже дело рук Временного правительства, посему – без портретов. Ну да, местный лектор, стоящий рядом, ведь что-то и говорил про эмиссию в те времена…
– Хочешь, дешевле подгоню? – просипело над ухом.
Я оглянулся неприязненно – мешают, понимаешь, наслаждаться прекрасным. За спиной у меня оказался высокий сутулый парень с неприятным лицом и нездоровым цветом кожи. В мои времена, имеется в виду второе десятилетие двадцать первого века, любые старушки у любого подъезда вмиг бы компетентно поставили диагноз – «наркоман проклятый»!
А по этому времени… даже не знаю. В СССР ведь «наркомании нет». Это любому комсомольцу известно. Значит, если не наркоман, то… синяк. Алконавт. Только уж какой-то больно ушатанный алконавт. Не по возрасту. На глаз – лет двадцать, не больше.
Рановато стартанул парень!
– Не хочу! – огрызнулся я тоже шепотом. В «музее» же. – Шагай себе дальше.
– В четверть цены, – не унимался демпинговать чахлик. – Мне эти бумажки по случаю достались. В наследство. А теперь деньги срочно нужны.
– Всем нужны, – продолжал я шипеть. – Иди-иди. Бог подаст.
– Ты что, не веришь?
– Представь себе, не верю. И что?
– Друг! Да у меня этих бумажек целая коробка!
Я насторожился.
– К-какая коробка?
– Такая. Из-под конфет.
Из-под конфет? Да ладно… Не бывает таких совпадений.
И, кстати, почему дед-коллекционер не вмешивается в наш диалог? Почему не гонит конкурента со своей поляны? Боится, что ли, его? И чего, спрашивается, там бояться? Дистрофик на прогулке.
Альбом деда пока еще в моих руках. Я ткнул пальцем в «петеньку»:
– Что, и такая деньга есть?
Шмыгнув, алконавт вытянул шею. Цыкнул отрицательно и покачал головой:
– Не-а. Такой нет.
В принципе, ответ правильный. Это я его проверял.
– А такая?
– И такой нет. Вот червонцы есть. И все что меньше. По дешевке отдам!
Как раз и было у меня – все то, что меньше червонцев!
Дед продолжал молчать. Только стеклышками поблескивал в нашу сторону да губы поджимал неодобрительно. Что-то я и ему не верю. По Станиславскому. Уж не в паре ли он с этим молодым хмырем работает? Просто настораживает это показное равнодушие – ему тут цены сбивают, а он сопли жует. Рынок тут или… плановое хозяйствование?
– А ну покажи, что у тебя, – потребовал я у молодого, прищурившись. – Фальшивки небось?
– У меня… это… не здесь. Там. – Он махнул рукой в сторону общественного туалета за дорогой.
О-о! Знакомая тема.
Это я снаружи выгляжу как советский студент. Наивный и лопоухий. Внутри же – тертый калач, и переживший девяностые, и много чего повидавший за свою жизнь. Эти прихватки – «у меня товар не здесь, а там» – родом из московской «Лужи». И они мне очень хорошо знакомы. Плавали, знаем. И что выходит? Гопники с вещевого рынка на Лужниках – теперь вовсе и не родоначальники этого развода? Тут раньше эту схему придумали?
По всем признакам, это чудо меня ограбить собирается!
А в туалете – по-всякому подельник прячется. И обязательно с крупной ряхой, откормленной на советских харчах. Ох, катится страна к своему краху, катится!
– Ну пошли. Покажешь, – вдруг неожиданно для самого себя заявил я.
Эй, ты чего, парень? Тебя кто за язык-то тянет? Или решил в орлянку с судьбой поиграть?
– Ага, покажу, – засуетился алконаркоман обрадованно. – Целая коробка денег!
– Куда идти-то?
– Пойдем-пойдем. За мной. Тут близко.
А ведь это снова шалит моя молодая половина!
Ну почему молодости не живется спокойно? Даже в моем конкретном, без всякого сомнения, фантастическом состоянии очень наглядно видно – юные бунтари упрямо нарываются на неприятности даже тогда, когда прекрасно осведомлены о последствиях своих решений. Летят мотыльками на пламя свечи, даже не догадываясь, а точно зная, какой шашлык из этого может получиться! Как и в моем конкретном случае.
Что за нонсенс?
А может… иначе и нельзя? Ежели «иначе» – то это уже и не молодость вовсе по большому счету. Так… старость души. Скоропостижно наступившая.
Философия, однако.
– Ага. Пришли, – повернулся ко мне впередиидущий обладатель дешевого товара. – Проходи вперед.
Пока все по схеме – ему обязательно нужно перекрыть путь для моего возможного отступления. А может, я плохо думаю о людях? Кто мне давал право судить преждевременно?
Я шагнул внутрь туалета.
В сумрак, остро воняющий хлоркой и иной прочей гадостью. И тут же из дальнего угла справа в мою сторону качнулась темная массивная тень. И чего, спрашивается, я хотел доказать? И кому? Себе, который отчасти пока еще молодой, но уже в достаточной степени безмозглый? Или себе, который все же мозгами уже старый, но волей ослаб – ибо не в состоянии управлять своими молодыми гормонами?
Что тут и говорить.
И, кстати, судить людей уже можно? Ведь уже не «преждевременно»? Да?
– Слышь, козел, деньги давай!
Как-то так я себе все это и представлял. И почему, кстати, чуть что, сразу «козел»?
В полумраке тускло сверкнула сталь.
Финка.

Глава 4
Китайские сантименты

Ненавижу ножи.
Любые!
Нет, если там колбасу нарезать или салатик накрошить – нет никакого личностного отторжения. Все ро́вно. Собственно, как и у всех других нормальных людей. А вот ежели со злыми намерениями, ежели кто задумал ткнуть в меня… куда-нибудь в мягкие ткани – этого я уже как-то не приемлю.
Лет в тридцать у меня появилась… или, если принять во внимание мое теперешнее состояние во времени, через дюжину лет только еще появится – шикарная дырка в правом предплечье. Сквозная, надо заметить. И в самом центре – между кистью и локтем. Из-за этой дырки я завис в больничке почти на целый месяц, потому как чуть не загнулся от сепсиса. Не соизволил злодей промыть инструмент перед употреблением.
Слов нет – есть у меня и физическая подготовка соответствующая, и с реакцией все благополучно, но… это же нож! Спасибо, конечно, приобретенным навыкам – я-таки остался жив в данном конкретном случае. Что уже не мало, ибо удар пьяного неадеквата, с которым я нечаянно столкнулся на темной и безлюдной улице, был нацелен мне прямехонько в живот.
О да! Атаку я блокировал. Как и натаскивали – почти в автоматическом режиме. Но говорю же – нож! Неадекват просто дернул рукой чуть в сторону – то ли с перепугу, то ли с перепою, и траектория удара в итоге слегка поменялась. Всего-то на пару сантиметров – не так, как я привык двигаться на тренировках. И мой отточенный часами занятий блок сам себя и насадил на грязное лезвие, летевшее мне в солнечное сплетение.
В принципе, могло быть и хуже. Сильно хуже.
Повезло, выходит.
Это в фильмах ловкие положительные герои легко и просто отбиваются от любого холодного оружия. Даже не напрягаясь особо. А то и пританцовывая, как это бывает в индийских шедеврах. Ну и напевая, разумеется. В мажоре. Как же без этого?
Не верьте, люди, киношным суперменам!
Напрягайтесь в свое удовольствие. А напрягшись, разворачивайте на сто восемьдесят градусов свое пока еще не поврежденное тельце и бегите от злодея, в руках которого неожиданно обнаружилась финка, со всех своих ног. Куда глаза глядят. Не стесняйтесь! И не тратьте время на танцы, ибо нож непредсказуем. Даже порой и для того, у кого он находится в руках. Да-да! Именно поэтому так часто со скамьи подсудимых мы слышим жалобные отмазки – «не хоте-эл убивать», «попуга-ать только решил», «не думала, не знала, не гадала».
А чего тут гадать? Это нож, батенька. Или матушка, коли так вышло.
Это подлое, злобное и очень кровавое оружие, предназначенное для убийства живых людей. Не для «попугать» и не для «поранить», а именно для убийства! Потому что никогда не можешь сказать абсолютно точно, насколько опасна для здоровья будет ножевая атака. Ведь у человеков куда ни ткни – где не вена, там артерия. Или какой другой прочий жизненно важный орган.
И вообще, не дай бог вам видеть в своей жизни ножевые раны! Не говоря уже о том, чтобы ощущать их на себе. На своей тонкой, горячо любимой и такой ранимой кожице. Уж лучше действительно – убегайте!
Мне, к примеру, в этом туалете убегать было уже некуда.
Кто бы мог подумать? А как же так, любезный?
А, ну да! Кто-то совершенно недавно искренне верил, что вывалят ему тут в нужнике сокровища царские. Да за копеечки считаные, коих, к слову, у меня вообще было ни одной – с утра уже все сперли.
Э! Что вообще тут за страна такая?
Где не обворуют, так ограбят! Или вообще замочат. В сортире. А ведь… это действительно странно. Не характерно, я бы сказал, для предсказуемой в целом и от этого горячо любимой мною социалистической действительности. Но об этом потом поразмышляем.
Сейчас как-то не до политфилософии, знаете ли…
– Вы чего, ребята? – пятился я спиной вперед вглубь узкого и крайне вонючего помещения. – Нету у меня ничего. Истинный крест, нету!
– Ха! Нету, – передразнил меня чахлик, стоявший в дверях и перекрывавший выход. – А к цацкам чего приценивался? А ну гони давай хрусты, пока не порезали!
Второй тип – джинн из клозета – продолжал молча на меня напирать, выставив перед собой лезвие.
Плохо.
Морда у этого второго и действительно оказалась на загляденье – шириной в две моих! Щеки – глаз не видно и нос картофаном. С комплекцией тоже все было в порядке – под центнер. Как и ожидалось. А я что говорил? Эх, как дал бы… сам себе по шее!
Сейчас дадут, не волнуйся. Помогут.
– Да обыщите! – добавил я в голос истерики, не забывая чутко сканировать диспозицию. – Все ваше, что найдете.
Можно рвануть на выход и крутнуть чахлика, загораживающего путь к свободе, в сторону его подельника. Потому как именно со стороны второго – главная опасность: оттуда маячит вектор ножевой атаки. Но, во-первых, все же какой-то риск по-любому остается, так как не знаю я уровня подготовки этих отморозков, а во-вторых – есть еще весомый шанс договориться миром. Лучший бой – тот, что не состоялся. Да и денег у меня все равно нет, ради чего уж тут бычить и геройствовать?
– Сам достанешь. Много чести тебя обыскивать, – буркнул громила, медленно приближаясь. – Кончай базлать, сморчок! Гони лопатник.
Урка. К гадалке не ходи.
И не только по лексикону.
Ножом не играет, держит твердо перед собой. И двигается правильно. Чуть наискосок от меня и по дуге. На центральной оси возможной атаки остается лишь нож и… я собственной персоной. Две точки одной прямой. Очень плохо.
Обладатель крупного лица и зэковских прихваток уже рядом с выходом – там, где мается в светлом проеме лицо поменьше. Мои шансы на силовой уход резко пикируют в сторону грунта – без потерь через двоих пробиться практически нереально. Хоть бы зашел кто. Как специально – ни одного страждущего! Пиво в городе закончилось?
Я перестал пятиться и миролюбиво поднял руки.
– Все, дружище. Успокойся. Убери ножичек свой, никуда я уже не денусь.
– Что у тебя там?
– Где?
– Под свитером, за ремнем.
Я глянул вниз.
Одежка задралась и виднеется красная обложка общей тетради.
– А что там? Ничего. Тетрадка просто. Конспекты.
– Давай сюда.
– Зачем тебе, дорогой?
– Давай, я сказал!
Блин, эта тетрадочка для меня дороже любых денег. Но… не дороже телесных повреждений колюще-режущего характера.
– Ну, на-на. Посмотри. Не нервничай только!
Я протянул святыню своему неприятному собеседнику. Тетрадь тут же выпорхнула из рук. Только не в лужу!
Неожиданно на входе послышались раздраженные голоса. Похоже, бог услышал мои молитвы – нашего писающего полку прибыло. Слава урине, пивмэнам слава!
Громила покосился на шум и… вдруг что-то произошло.
Что-то в мире изменилось. Глобально.
В первый миг я даже не сообразил, что именно. Просто скандальный гвалт снаружи вдруг резко оборвался, и в мире воцарилась мертвая тишина. То есть – абсолютно мертвая! Даже без еле слышного городского шума, далекого плеска волн и шороха ветра в голых ветвях деревьев. Всего того, на что ты обычно и внимания не обращаешь, но, когда этот фон внезапно пропадает, ощущение – словно по ушам хлопнули. До онемения в барабанных перепонках.
Рука еще заныла. В той точке, где у меня в будущем появится шрам от ножевого ранения.
С чего бы это?
А потом я заметил, что застыли не только звуки. Замерли… и бандюга передо мной, и наркоша в дверном проеме! Причем не просто успокоились на своих местах, перестав двигаться, не затаились, как перед прыжком, а реально омертвели. Словно библейские соляные столпы в окрестностях бесславного города Содома. Превратились в памятники самим себе, созданные в мгновение ока каким-то шаловливым скульптором в полный рост и в масштабе один к одному.
Я в изумлении рассматривал неудобную позу ближнего бандита: вес тела на левой ноге, правая – чуть в воздухе в состоянии полушага, голова повернута в сторону выхода, рот приоткрыт, немигающий глаз выпучен.
«Море волнуется – три… Кривая фигура, замри!»
В пятне света поодаль – такой же неестественно застывший силуэт мелкого подельника. Напоминает поломанный манекен. Или персонаж художественной студии мадам Тюссо. В динамике. Окрысился на кого-то на улице и превратился в выразительную восковую статую.
Как это?
Я переводил взгляд с одного на другого, а в голове не было никаких версий происходящего. Шагнул вперед. Ничего не поменялось. Только в ушах тихо загудело, на пределе слышимости – низко и тревожно, словно в трансформаторной будке. Памятники продолжали стоять на своих местах, а нож в руке громилы по-прежнему целил мне в центр живота. Точно в солнечное сплетение.
Я медленно обошел бандита, тщательно его осматривая.
Он не может так стоять, даже будучи скульптурой! Законы физики – против. Точка опоры одна, а центр тяжести удален от нее в сторону по диагонали – пара сил, плечо, крутящий момент… Нет здесь равновесия. Получается, тело практически висит в воздухе, нарушая базовые принципы механики.
Смутная догадка шевельнулась в голове.
Рывком я поднес к глазам циферблат наручных часов.
Точно! Секундная стрелка в мертвом состоянии. Как и все мое нечаянное окружение. Так это не тела застыли в пространстве, это пространство залипло во времени.
Время остановилось.
Во как!
По крайней мере, это многое объясняет.
Это что – снова начинаются возмущения темпоральной аномалии? Той самой, что когда-то швырнула меня в прошлое? Совсем недавно, по меркам вселенной: каких-то одиннадцать лет назад. Тогда, когда я по необъяснимой причине угодил в свое собственное детское тело. Как в лужу сел…
А временны́е возмущения, стало быть, происходят только сейчас?
Ну и что? Будто бы есть какие-то писаные правила! И словно я здесь что-то решаю. Можно подумать, подобный сюрреализм происходит со мной впервые. Бывало и хлеще. В моем положении пора бы и перестать удивляться. Забыл уже, как прыгал вспять по времени какие-то три года назад? На четверть часа в прошлое – стоило лишь перепугаться. Было ведь дело!
На этот раз даже проще – никто никуда не прыгает.
«Ша! Никто уже никуда не идет».
И что дальше?
Гул в ушах с каждым шагом нарастал по экспоненте. Мне нестерпимо захотелось вернуться назад и встать на свою исходную точку – перед громилой с ножом. Где была тишина. И еще была смертельная опасность. Туда, где на меня как раз и обрушилось это вселенское безмолвие. А на окружающих – бездвижие. А на всех разом… я потянул воздух носом – безза́пашье, здравствуй, новое слово. Я имею в виду – вони ведь тоже нет! Ни тебе хлорки, ни… всякой другой сортирной гадости. Молекулы вонючей взвеси тоже замерли, прервав свое броуновское движение! Хоть я и продолжал дышать. В отличие от всех.
Поразительно.
Я все острее осознавал, что надо обязательно вернуться туда, где стоял раньше. До навязчивости. До острого дискомфорта в мышцах и физических колик где-то в области груди. И еще – пульсирующий гул в ушах. Он гнал меня на место. Туда, где время обязательно должно очнуться от этой аномальной спячки. И очнется! Я знал это почти наверняка.
Шестое чувство.
Я осторожно шагнул на вожделенный пятачок и вновь повернулся лицом к громиле. Животом к ножу. Гул в ушах постепенно затихал, будто кто-то плавно выворачивал звуковой резистор на ноль.
И снова наступила тишина. На этот раз хоть не так резко.
Дальше было просто.
Спокойно, как на тренировке, я шагнул вперед и от души врезал ребром ладони по запястью бандита. Сверху вниз.
Все верно – на входе снова загалдели: время ожидаемо рвануло вперед. Так я и думал. Не подвело шестое чувство, прорезавшееся во мне по случаю и при чрезвычайно замысловатых обстоятельствах.
Тайм-аут!
Это был тайм-аут в точке экстремума. Аномалия дала мне время на размышления, дабы не сгинул ее любимчик в расцвете сил. Такое вот новое свойство организма.
Отрадно. Во всяком случае, я успел придумать, как выкрутиться из тупиковой ситуации достаточно изящно. Нужно сказать, что ударил я врага по запястью аккуратно и целенаправленно. Не абы как, а исключительно в область точки под названием «Ян-Чи». В переводе – «Светлое озеро», ребята-китайцы такие романтики! Любое мордобитие разукрасят живописными сантиментами. Кстати, точка не столько болевая, сколько парализующая – фиксирует сухожилия лучезапястного сустава. Причем – в состоянии разогнутых пальцев, чего нам всем сейчас больше всего и хочется: нож жизнерадостно зазвенел по кафелю, благо все уже замечательно двигалось согласно физическим законам Ньютона.
Все вернулось на круги своя, сэр Исаак!
Не прерывая движения, я ухватил гопника за отвороты куртки и с силой дернул на себя. Постарался, чтобы и чуть вверх получилось – настолько, насколько мне позволял мой собственный рост: все же я значительно ниже этой махины. Тем не менее вывести вражину из состояния равновесия у меня получилось: он качнулся вперед. Осталось только подставить левую стопу на уровне его правого голеностопа – так сказать, воспрепятствовать его естественному желанию шагнуть вперед, куда зачем-то тянет его этот несостоявшийся терпила.
«А вот зачем!»
Утробно хрюкнув, громила распластался в воздухе, начиная свой печальный полет.
Передняя подсечка.
Классика.
Прием, который, на мой взгляд, следует изучать самым первым во всех видах единоборств. Потому как – дешево и сердито. И очень эффективно!
Чем-то неприятно хрустнув, разбойный элемент тяжко врезался в желоб мочеотвода. Или как там называется это гидротехническое устройство в советских туалетах – этот «арык» для оправления мужских естественных потребностей? Тех, которые «по-маленькому». Надо будет спросить потом у громилы – теперь-то он с этим арыком очень близко знаком.
Я, кстати, сам чуть не упал. Пока закручивал этот центнер злобного мяса, пришлось неуклюже заземлиться на одно колено. Довольно болезненно. И вновь в какую-то сырость! И тетрадка куда-то отлетела. Драгоценность моя, на сей момент единственная. А, ладно – зато путь свободен. Почти. Думаю, со вторым гопником будет проще договориться.
Вскочил на ноги, развернулся, но… почему-то вперед не рванул.
Прислушался.
Между прочим, пререкания на улице стали на порядок громче. И несколько раз отчетливо прозвучало слово «милиция». А ведь опорный пункт МВД – всего в ста метрах от общественного гальюна! Около паромного причала. Милиция сейчас была бы некстати. Очень-очень некстати!
Из арыка за спиной внезапно яростно зарычали.
Любопытно. Как можно одновременно и реветь, и матюкаться? Для этого талант нужен! Лингвистический. А ведь я, тормозя и прислушиваясь, свое преимущество, обретенное благодаря вновь обретенным свойствам, постепенно терял – наш брат-славянин, будь он хоть благородный защитник Родины, хоть бандюга-уголовник – никогда не смирится с первым поражением. Такая уж у нас особенность, у русских мужиков, – хорошо это или плохо, но с первой плюхи никогда не доходит. Бывает, что и со второй. А то даже и с третьей…
Ревущее и слегка мокрое существо уже качнулось в мою сторону.
Алкает мести. Что ж, его можно понять.
А на входе уже замельтешили какие-то темные силуэты – контуры человеческих фигур на фоне светлого прямоугольника свободы. Одна из них практически вручную заталкивала грустного наркомана внутрь общественного туалета. Или просто пыталась сама прорваться к вожделенным отверстиям в полу. А ее не пускали. И снова тема про милицию отчетливо зазвучала в пространстве. И ее снаружи бодренько так многоголосо продублировали! Плохо.
А где же все-таки мой конспект? Что-то не вижу поблизости.
Я похолодел.
Только не это! Перед ударом по «светлому озеру» темной личности я, если честно, выпустил тетрадку из своего поля зрения. Так. На полу нет, в писсуаре… тоже нет. А за спиной уже снова назревает опасность. Друг, не до тебя! Что такое есть разъяренный бандит-подранок в сравнении с потерей заветных конспектов? Где? Где ты… моя прелесть?
Мне вцепились в спину.
В бешенстве я крутанулся на месте и что было сил заехал приставучему громиле в ухо открытой ладонью. Аж рука онемела. Уголовный элемент, качнувшись и втянув голову в плечи, попятился, пританцовывая, к излюбленному арыку. Неловко присел туда, теперь уже ничем не хрустя в своем позвоночнике. Вот там тебе и место!
Матерное рычание прекратилось. Думаю, ненадолго.
Где конспекты, гады?
Поубиваю всех!
В туалет все-таки ворвался какой-то мужичок, судорожно рвущий пуговицы на ширинке. Второй за грудки держал наркомана, приперев его к дверному откосу. Весело там у них! Не то что у меня. Что же это делается, люди добрые? Полгода студенческого труда! Одну тетрадь чаем залили, а вторая просто исчезла. И где? Среди дерьма!..
Я обомлел.
У наркомана, трепыхающегося под напором обиженного туалетоюзера, в правой руке обнаружилась… моя красная заветная тетрадь! Когда успел, проныра? Пока я, стоя на коленке, равновесие свое по крохам собирал? Или когда врага по ушам шлепал?
Да какая теперь разница?
– Стой! – заорал я в панике. – Не шевелись!
Кому это предназначалось – сам не понял.
Скорее всего, тому, кто вручную удерживал гаденыша в рамках приличия.
Лучше бы я не орал! Только вспугнул ситуацию. И все испортил. Мужичок вздрогнул от моего крика и оглянулся недоуменно, а наркоша напротив – выпал из ступора и ударил сверху вниз по удерживающим его рукам, освобождаясь от захвата.
Я бросился к нему.
Да что там! Не к нему, конечно. К тетради! На кой ляд мне этот люмпен-пролетарий?
Тетрадь!
Вот только, освободившись, чахлик – не будь дураком – заметив мой рывок, толкнул на меня мужичка и исчез на выходе. Был таков, что называется. Когда я выскочил наружу, отбившись наконец от еще одной помехи, которая и меня пыталась схватить за грудки, того уже и след простыл. О боги, вместе с моими конспектами!
Этого не может быть. Нет! За что мне все это?
А! Это еще не все? Глумление мироздания еще не закончено? Поскрипывая портупеями, поблескивая хромом сапог и сверля меня свинцовыми взглядами, к туалету споро приближался милицейский наряд.
Группа быстрого реагирования, будь она неладна!
«Здравствуй, племя младое, незнакомое…»
А день-то как заиграл! Всеми красками украденной у нас радуги.
И вовсе и не скучно… оказывается.
В ноябре.

Глава 5
Сохнем

Задержали четверых – меня со слегка подмоченным громилой, мужичка с оторванной пуговицей на ширинке, и любителя хватать людей за грудки, который неожиданно оказался профессором гидробиологии. Аквариумист с дипломом, долгих лет ему рыбьей жизни. Из-за него, между прочим, и убежала моя священная тетрадь на вражьих наркомановских ножках!
В опорном пункте долго выясняли – что же такое на самом деле произошло в месте общественного пользования. Между прочим, не разобрались до сих пор – двое свидетелей искренне не понимали сами, а другие двое явно валяли дурака. Даже не сговариваясь. И… следствие естественным образом стало пробуксовывать.
Глухариком запахло!
Поскольку громила оказался самым грязным, грубым, да еще и в наколках – ему для повышения коэффициента коммуникабельности даже пару раз врезали по почкам. Дубинкой. А я думал, что в советской милиции людей не бьют. Это ведь не наш метод!
Как ни странно, профессор и кадр с распахнутым скворечником отнеслись к этому возмутительному нарушению прав человека довольно-таки снисходительно. Если не сказать – одобрительно. Почему-то на свой счет эту вопиющую перспективу они вообще не рассматривали, несмотря на собственный определенный беспорядок в одеждах.
Мне же было наплевать.
Было о чем подумать. Значится, новые «фишечки» появились в моем персональном арсенале? Время, получается, тормозим, гражданин хороший? «Остановись, мгновенье, ты прекрасно»?
Ну да, возможно. Прекрасно. Несмотря на отхожее место.
Теперь нужно сообразить, как этот персональный апгрейд можно лично контролировать. Нам самотек не нужен! Как инициируется мое новое умение? Где кнопка запуска? Пока не понял. И ничего в голову путного не приходит. К тому же невнятная радость новой находки омрачалась серьезной потерей: грустно мне без любимой тетрадки, хоть плачь! Да что там, больше скажу – мозг отказывался анализировать весь масштаб бедствия в преддверии нависающей надо мной как рок зимней сессии. Для студента страшнее потери конспектов уже ничего просто не может произойти в этом мире. С учетом того, что до последнего дня я уверенно шел на красный диплом и любая «четверка» на экзаменах ставила бы уверенный крест на всех моих амбициозных претензиях. К тому же обязательно нужно отметить – в среде наших преподов с человеческим лицом считается особым шиком загасить претендента, дерзнувшего «желать странного». На взлете подстрелить, как дикого гуся. Хлебом не корми – дай урыть зарвавшегося отличника!
Я тяжко и с надрывом вздохнул.
Похоже, у гуся даже взлета не получится – пора возвращаться с небес на грешную землю. И… что у нас вообще тут происходит?
– …просто упал, – продолжал бубнить громила, непроизвольно потирая зашибленную поясницу. – Скользко там на кафеле, льют ведь где попало… с-снайперы криводулые. Куда только милиция смотрит?
– Но-но, поговори мне!
– Могу и не говорить…
– Ты сейчас опять довыкобениваешься!
– Так говорить или нет?
– Говори!
– Поскользнулся. Упал.
– Очнулся – гипс?
– Не-а. Не было гипса.
– А что было?
– А ничего не было. Пока вон те потом не зашли.
– Кто?
– Присутствующие! Сначала студент, – чуть заметный, но все же злобный взгляд в мою сторону, – потом псих, а потом уже и профессор.
– Сам ты псих! Товарищи, он же меня оскорбляет!
– Молчать! Предупреждал же.
В этом опорном пункте нет ни коридора, ни «обезьянника» – не позволяет архитектура причального флигеля. Поэтому мы все, в нарушение норм процессуального производства, находимся в одном, хоть и большом помещении. И это тогда, когда происходит предварительный опрос участников инцидента! Хуже для УПК и не придумаешь. Единственное, что могли сделать хозяева для торжества буквы и духа закона, – это дружески посоветовать нам… «закрыть свои пасти и засохнуть».
Сидим. Сохнем. Только уши-то – куда девать?
– Нож – твой?
– Вообще в первый раз вижу.
– А если мы отпечатки сейчас снимем?
– Снимайте. Вызывайте криминалистов. То-то они обрадуются… по гальюну ползать на ночь глядя.
– А ну, пасть прикрыл! Умный, что ли?
– Умные – они в Соча́х. Тут те, кто потупее.
– Чего-чего ты только что сказал? Это ты о ком?
– Вас это не касается, гражданин начальник. Это я про себя. А что вообще случилось, генацвале? За что пакуете? Прям кипеш какой-то! Что, кто-то у кого-то тыщу грабанул?
Этот наглый тип услышал просто, что вся наша троица бьется в непонятках, вот и развлекается теперь как может. Глумится, что называется, над органами! Вообще-то… быка дразнит красной тряпкой: менты – не самая уравновешенная категория представителей человечества.
Вообще, милицией в момент скандала и драки всех стращал профессор-аквариумист, одновременно с этим терзая за грудки наркошу на входе. Аки рыбу. Достращался на свою и нашу голову! Прохожие услышали шум да и действительно вызвали милицейский наряд, как и просил уважаемый человек. Добрейшей душевной организации люди! Чахлик тоже хорош – наговорил профессору гадостей, не пуская появившихся, как на грех, желающих отлить граждан внутрь помещения. Нахамил, понимаешь, приличным людям, вот интеллигент и расстроился – ножками засучил возмущенно, ручки свои потянул к вражине, возмечтав подержать оппонента за грудки, как, видимо, неоднократно в молодые годы делал.
Только годы уж не те!
Примечательно, что о главной драке в самых глубинах клозета никто толком и не знал.
А мы с громилой в свою очередь дружно молчали по поводу нашего обоюдного недопонимания. Он – понятно почему, а мне было просто времени жалко. Сейчас еще по одному кругу опросят и отпустят восвояси – знакомая процедура. А стану заморачиваться с заявлением – зависнем еще надолго! И тогда я наверняка пропущу вечерний выпуск популярного советского ток-шоу «На добра́ныч ди́ты» в 20:45, не говоря уже о любимой с армейских лет информационно-развлекательной программе «Время».
После потерь священных папирусов драгоценного конспекта такого удара я уже просто не перенесу!
– …бессовестный ты тип!
– Да у меня дед – политрук! Под Москвой погиб в сорок первом. А папа – беспризорник войны…
– Знаем твоего папу – с пятнадцати лет по зонам. Ты тут золотой молодежью не прикидывайся!
– А я и не…
– У нас все садятся, коли закон нарушат. Слыхал, был такой в городе Платов Кондратий Палыч? Уважаемый человек, фронтовик, между прочим! Секретарь горкома.
– Откуда я…
– Сынок у него… разве что крылышек ангельских не видно было – папа не нарадовался. Спортсмен, отличник, комсомолец. А в армию призвали – сбежал сынуля через месяц! Всё, аллес: трибунал, дисбат – и ваши не пляшут. Папа наградной ствол в рот – и до свидания, мечты. Вот тебе и золотая молодежь!
– Так то ж…
– «То ж», «ты ж»… Ты папу своего, Кравсила, хоть раз живьем видел? Он сильно расстроился, когда ты малолеткой загремел за «злостное»? А?
– Да откуда я знаю? Что вы меня все воспитываете? Поздно, гражданин начальник.
– Все, достал! Пошел вон. В смысле… сел в угол и прикрыл варежку! Следующий.
Второй круг ада закончен. Достаточно интересный, как оказалось.
Начинаем третий и, хочется надеяться, – последний. Стартуем на финишный забег. Я тяжело поднялся и перебрался ближе к допросному столу.
– Я следующий. Караваев Витя.
– Так ты говоришь, никто на тебя не нападал?
– Никто на меня не нападал.
– А почему убежавший гражданин, согласно показаниям свидетелей, всех их держал на улице, а именно тебя – да и пропустил в туалет? А? По блату, что ли? Подельник?
– Не знаю. Наверное, потому что я ему слово волшебное сказал. Вежливое. Вот он и пошел навстречу воспитанному подростку. А профессор, так тот сразу кричать стал на человека. Громко. Вот и завязался конфликт! У парня, видно, с психикой чего-то не того, вот и обиделся. Как это говорится… впал в состояние аффекта.
– Тоже дурку включил, студент?
– Ничего я не включал. Вы спросили, я ответил.
– Ответишь еще у меня. Перед законом!
– Я что, против? Когда вы уже меня отпустите?
– Когда надо, тогда и отпустим. Разберемся вот…
– Так разбирайтесь.
– Покомандуй тут! Фарцуешь?
– Чего?
– Спекулируешь? Марки, значки, монеты?
– Побойтесь бога! Вы ж меня обыскивали.
– Чего тогда с коллекционерами терся?
Откуда знают? Следили, что ли?
– Просто смотрел.
– Просто! – передразнил меня милиционер. – Все у них «просто». Нож – твой?
– Не мой.
– Внимательно посмотри.
– Не надо его ко мне двигать. Что я, дурак, его трогать? Не мой, говорю!
– Ладно. Экспертиза покажет.
– Ага, и тест ДНК в придачу.
– Чего? Какого ДНК?
– Так… в кружке «Юный помощник милиции» рассказывали. И в ДНД тоже. Где, между прочим, я уже год как добровольно и сознательно состою. Как отличник, комсомолец и староста группы судостроительного техникума. Прохожих, между прочим, от хулиганов охраняем. Два раза в неделю. Вы проверьте!
– Проверим. В угол пошел. И прикрыл там свою… И молча посиди там пока. Дружинник… Следующий!
Я убрался восвояси.
Уселся рядом с громилой. Тот недовольно зыркнул в мою сторону и отодвинулся… на целый сантиметр. Дальше двинуться ему площадь табурета не позволяла. Тогда он еще и отвернулся демонстративно, гордо вскинув голову. Тоже мне, цаца какая!
Да плевать мне на него.
Где же моя тетрадочка сейчас гуляет? Лишь бы тот наркот не выбросил ее куда-нибудь по дороге. Пусть он ее пока еще подержит, ну пожалуйста! «Волшебное» же слово! А я как-нибудь попытаюсь это чудо сутулое отыскать. К примеру… через этого громилу.
А чем черт не шутит?
– Слышь, большой, – шепнул я, качнувшись к здоровяку. – Разговор есть.
Тот презрительно покосился в мою сторону. Промолчал высокомерно.
Можно подумать, это я от него огреб! А не наоборот.
– Ты это… извини, если что. Защищался я, не со зла. Ты ж не знал, что я спортсмен. И дружок твой тоже… не знал.
– Я тебе… кишки на глотку намотаю, – скрипнул громила чуть слышно. – Ноги повыдергиваю, падло. Руки…
– Беса не гони, – перебил я его шепотом. – Наехали по беспределу, вот и получили ответку. Теперь уже все. Ушел поезд, проехали. Я ж не сдал тебя ментам! Че не так-то? Или хочешь срок за «хулиганку»? А то и «разбойную» пришьют, этим околоточным только намекни! Знаешь, как рады будут лишнюю «палку» застолбить?
Здоровяк обиженно засопел.
А ведь сказать-то ему и нечего! Ежели по понятиям…
– Тебя «Пестрым» кличут?
– Откуда знаешь? – Он удивленно повернулся ко мне.
– Эй, там! А ну, кончай разговоры! – загремело из-за начальственного стола в дальнем углу. – Пестро́в. Караваев. Вас касается! В клетку посажу.
Которой здесь нет.
Напугал, что называется, ежей…
– Знаю, – шепнул я сквозь сжатые губы, не поворачиваясь. – Сорока на хвосте принесла! И земля слухами полнится.
Пестро́в – Пестрый. Тоже мне бином Ньютона.
– А ты кто? – Громила тоже старался не шлепать заметно своими «пельменями», дабы не раздражать «портупею». – Обзовись.
– А я… «Старик». Не слыхал?
– Не слыхал. Какой масти?
– Фраерской.
– Гы-гы!
– Пестров! Ты точно сейчас напросишься!
– Молчу-молчу, гражданин начальник.
– Еще одно слово!..
Пестрый молча пошлепал себя огромной ладонью по губам. Запечатано, мол.
Я выждал паузу.
– Так будет разговор?
– Мм…
– Где?
– У… щи… ын-це…
Не, ну это уже перебор с конспирацией! Ничего не разобрать в этом шифре.
– Не понял. Что ты там це-каешь?
– Ху… счи… кын… це…
– Хрущи?
– Мм… В кын… це…
– В конце? В конце Хрущей? За Хрусталкой? Где бетонка заканчивается?
– Да!
– Все, Пестров! Доигрался. Сюда иди! – По столешнице звонко шлепнула резиновая дубинка. – А ведь я тебя предупреждал. При свидетелях! Кравцов, Доренко, тащите этого болтуна поближе. Сюда, на свет.
– Все-все, начальник! Не надо аргументов. Стой, не хватай. Я сам… Ай… Ой… Начальник… Все… Хватит… Я понял-понял… Ой… Ай…
Бьют, заразы, людей почем зря.
А профессор-то как радуется – расплылся в улыбке. Такая вот у нас интеллигенция. Бездушная и двуличная. Чувствует, что минует его чаша сия. У советских милиционеров чуйка – кого можно приводить в чувство вручную, а кого и не стоит. К слову, я как юный студент нахожусь в пограничной зоне возможностей – с такими молодыми и социально малозначимыми для страны персонажами, как правило, не цацкаются. Просто сейчас веду я себя правильно, да и козырей накидал – отличник, комсомолец, добровольная народная дружина. Создал идейный барьер, так сказать. И со мной пока еще не все понятно.
А с явным бандюганом, да еще и дурно пахнущим мочой, – чего церемониться-то? Это лет через двадцать всё во вселенной диаметрально развернется и бандиты станут лучшими друзьями кое у кого в погонах. А пока налицо полная гармония во взаимоотношениях с преступным элементом: если не посадят, так отдубасят от души. Народная социальная справедливость. Я бы сказал – народно-милицейская. А что, милиция – не народ, что ли?
Нечаянно вспотевшего и покрытого девичьим румянцем громилу усадили рядом.
– Караваев, ты следующий!
– Я уж полчаса как молчу.
– Вот и молчи… дружинник. А не то…
Ну уж дудки. Не дождетесь, садисты, юного комиссарского тела. Все что надо я уже от здоровяка услышал. Теперь слова не произнесу!
Хрущи, стало быть? Так-так-так…
Когда же они нас отпустят?
Фараоны!

Глава 6
Хрусталка

Хрущи.
Хрустальный мыс, Хрусталка.
В ноябре – унылое, сырое и холодное место, продуваемое всеми морскими ветрами. Зато летом – самый любимый и посещаемый городской пляж! Потому что в центре. И потому что весь забетонирован, что некоторым отдыхающим очень даже нравится. Особенно тем, кто за долгий летний сезон уже задолбался вытряхивать песок и гальку из трусов и лифчиков. И тем, кто любит прыгать в воду «с бетонки», демонстрируя окружающим чудеса пляжной акробатики.
Особым шиком считается при этом еще и… «заглушить шляпу».
О! Это целый обычай.
Ритуал!
Я просто долгом своим считаю остановиться на этом феномене чуть подробнее.
«Заглушить шляпу» – это, други мои, процесс, являющийся священнодействием, никак не меньше. Та́инством! Сакральной традицией, образующей одну из ведущих скреп пляжной субкультуры невообразимой общности людей, собирающейся летом на замкнутом и не очень большом пространстве под названием «пляж Хрустальный». Невообразимой – потому что немыслимо представить себе мирное сосуществование в полураздетом состоянии оголтело хулиганской молодежи с крепкими икрами и дурными манерами, и чопорных высококультурных старушек в головных уборах из соломки с широченными цветастыми полями, назначение которых – обозначать в пространстве зону личностного комфорта пляжной аристократии. Вид у старушек, как правило, всегда такой, словно в мире все создано исключительно для них. И они, лишь только они – главная достопримечательность города и пляжа.
А это уже… вызов!
Поэтому громоздкие украшения на почтенных головах исключительно уважаемых дам неожиданным образом превращаются в главную и вожделенную цель всех пляжных отморозков. В средство самоутверждения и реализации юношеских амбиций! Иными словами, это и есть те самые пресловутые «шляпы», которые непременно нужно «заглушить», прыгая в воду с бетонки. В том смысле, что… обрызгать. Захлестнуть водой. Облить. В идеале – сбить соломенную конструкцию с высокомерной седой головы грамотно пущенной волной, образующейся при нырянии в воду. Можно даже сказать – волной узконаправленного кумулятивного действия. А это уже, на секундочку, – высший пилотаж пляжного хулиганства!
Искусство.
Потому что… думаете, это просто? Глубоко ошибаетесь!
Вслушайтесь только в терминологию: вот как называются основные варианты входа юного хулиганского тела в водную гладь – «бомбочкой», «колдыбой», «козлом», «унитазом», «топориком», «крокодилом», «якорем», «тазиком», «бабкой-партизанкой», «слепой Акулиной», «безмозглым Меллером», «обрывом», «разворотом», «подскользнулся», «школой», «Ялтой» и даже… «Олимпиадой-80»!
Каково?
И нет тут никаких дилетантских «ласточек», «рыбок» и всяких прочих пресноводных «солдатиков». А ведь это я перечислил только элементы индивидуальной программы. Так сказать, подвиги одиночек.
«Безумству храбрых поем мы песню!»
Все же «шляпы глушат», как правило, сообща. Можно сказать, в составе преступной группы лиц по предварительному сговору – при участии от двух злоумышленников и более. Причем коллективный акт агрессии происходит гораздо чаще: на группу труднее натравить местного милиционера, изнывающего от жары в деревянной будке у входа на пляж. Этого стража порядка, который тут один аки перст, одного на всех безобразников хронически не хватает. Да если честно, он и сам по возрасту недалеко убежал от местных преступников – из ментов сюда только «зеленых» и ставят. Отстоит такой смену, тут же форму скинет в будке и… вперед! Разве что сам старушек не глушит.
Хотя… я бы не был так уверен.
Самая распространенная стратегия, так сказать, излюбленная метода ныряющей стаи называется «накрыть козла унитазом». Живописно, не правда ли? Под этим закодированным названием кроется банальное нападение на «шляпу» в составе пары злоумышленников: «козел» «греет воду», то есть ныряет первым – сгруппировавшись в полете, резко, перед самой водой раскрывается вниз головой, а «унитаз» летит сразу же за «козлом» в считаных сантиметрах от «животного» и, извиняюсь за анатомические подробности – задницей вперед. Именно он и формирует ударную волну, призванную «глушить» объект.
Если того же «козла» накрывают «колдыбой» – антипод козлиного способа: летишь открытым, а перед самой водой группируешься – волна получается узкой и целенаправленной. Что и требуется… в отношении персонально выцеленной жертвы. А накрытие «козла», скажем, просто «бомбочкой» – группировка пятками вперед – лупит веером брызг по широкой площади. Это – оружие «массового поражения», хоть и не такое точное в плане кучности попадания. А сам «козел» или, скажем, «крокодил» вообще может брызг не оставлять. Это смотря под каким углом входить в воду. В любом случае, если рядом со «шляпой», – почтенную бабушку можно просто напугать. Некоторые «шляпы» от неожиданности сами ныряют под воду, вызывая при этом дикий восторг у болельщиков этой увлекательной забавы.
Феерично!
Фу-ух… и это я только прикоснулся к самой-самой верхушке айсберга. Ежели шире и глубже – тут целая наука. Индустрия развлечений. Фабрика грез!
Хочется возопить: «О! Бедные старушки».
А вот и нет.
Старушки, может быть, и бедные, но тоже не лыком шиты. Они прекрасно знают правила этой увлекательной игры и умеют за себя постоять. К примеру – заблокировать лесенку, по которой мерзавцы выбираются на сушу. Для этого достаточно трех дам – по бокам и в центре. «Свиньей». Оппонирующая фракция дружно держится за поручни, шевелит угрожающе массивными ного-плавниками и не выпускает негодяев из воды, дабы «не прыгали там, где люди». Злоумышленникам приходится либо грести к другой лесенке, что метров за тридцать, либо, кто покрепче, подтягиваться на скользких бетонных ступенях. А это неприятно. И неудобно. А главное – ломает весь темп и азарт развлечения.
В этом процессе должна быть легкость!
Некоторые обиженные старушки могут просто в воде заехать обидчику в ухо. Случайно. Порой и под водой способны угостить плюхой в область промежности, словно матерый спортсмен-ватерполист. Да-да, кто не знал – под водой они дерутся. С учетом весовых преимуществ обиженных дам – получается довольно аргументированно. Но это бывает редко.
Самое простое, что напрашивается – устроить банальный скандал.
Вербально. Чтобы не сказать «орально»:
– Безобразие! Невозможно это терпеть. Здесь люди отдыхают. Они портят нам весь отдых. Позовите милицию! Ми-ли-ци-я!!!
Не всегда, но срабатывает.
Раз в неделю «зеленый» страж в звании младшего сержанта психует и реально «арестовывает» одного из негодяев. Того, кого успеет ухватить за голый мокрый локоть. Все это выглядит очень комично. Дежурный отводит нарушителя в трусах в свою деревянную будку, сажает внутрь на табуретку и перегораживает вход деревянной шваброй. Дамочка в подмоченной шляпе, разумеется, стоит тут же.
– Сейчас мы с вами проедем в участок и составим протокол, – пугает даму хоть и молодой, но уже хитросделанный дежурный. – Одевайтесь.
– А может, как-то без протокола? – естественным образом тушуется пострадавшая старушка. – Может, здесь?
– Здесь нельзя. И без протокола нельзя. Вас обрызгали? Обрызгали! Вон у вас даже капельки на… шляпе остались. Капают. Напишем нарушителю порядка письмо в школу, в техникум. Ты где учишься, салабон?
Салабон сидит мышкой, грустно понурив голову, и демонстрирует всю скорбь этого несправедливого мира. Разумеется… не отвечает. Не его ход.
– Ой, отпустите его. Он уже раскаялся, – начинает тараторить «шляпа», – он больше не будет. Я за него ручаюсь.
– Точно ручаетесь? Эй, хулиганье! Не будешь больше безобразничать? – спрашивает милиционер. – За тебя люди… просют.
– Он не будет, не будет!
– Ладно, барбос. Уж больно заступники у тебя напористые. Еще раз такое вытворишь, сообщу куда следует. И на пляж пускать не буду! Тебе понятно?
И сержант снимает с прохода швабру.
– Иди.
После этого «барбос» медленно встает и, «весь такой исправленный», бредет к поджидавшей его банде, греющей свои длинные уши неподалеку.
Все понимают, что это – понарошку!
Лицедейство. Пантомима.
Игра.
И смысл этой игры я понял лишь только спустя очень много лет – общество играло в единую и дружную семью. Где царят всепрощение и доброжелательность. Социальные отношения между людьми чем-то напоминали родственные. И мелких хулиганов общество просто «ставило в угол», не лишая их социальных прав и материальных благ.
Не наказать, но… воспитать!
Порой что-то и получалось.
И, раз пошла такая пьянка… еще об одной развлекухе на Хрусталке.
Она называется «обдури бабку».
«Бабками» на Хрущах называют женщин, продающих билеты на деревянные топчаны для пляжного отдыха. Причем возраст не важен; «бабка» – это должность. Бывает, что ей и тридцатника еще нет, но уже… «бабка»! Главная отличительная особенность – белый халат, красная повязка на рукаве и огромная соломенная шляпа, которую видно из любого конца пляжа. Их по шляпам и выцепляют.
В квест «обдури бабку» играют все без исключения пацаны и девчонки, пришедшие на пляж без родителей, и многие взрослые из местных – ибо какой смысл платить двадцать копеек за топчан, когда можно отдохнуть и на халяву.
И поиграть.
«Бабки» не спеша ходят по верхнему ярусу Хрущей, тыкают мелом в пятки возлегающих на топчанах, продают им талоны и ставят мелом на углу топчана знак оплаты – особую загогулину. Каждый день новую, как будто это что-то кому-то затрудняет…
Сюжет игры имеет несколько вариантов развития.
Вариант первый: «А за что мне здесь платить?»
Отдыхающий скандалист, которого застигают врасплох лежащим на топчане, начинает возмущаться: «А за что здесь у вас платить? Море грязное, пиво теплое. Да и вообще… ветер сегодня». Чаще всего такие клиенты все же платят и, получив талончик, демонстративно наклеивают его себе на нос для защиты от солнца. Этот стиль общения выбирают, как правило, командированные.
Вариант номер два: «А мы уже платили».
– Оплачивайте топчан.
– А мы уже платили.
– Покажите талон.
Отмазки: «Ветер. Он улетел, но я платил», «Сестренка унесла», «Товарищ с кошельком за пивом ушел» и так далее.
«Бабки» в этих случаях ведут себя по-разному. Если люди с виду приличные, их на время оставляют в покое. Если это дети или подростки, их тупо прогоняют. Впрочем, гонят их тоже условно, скорее для галочки, чем по сути. Дети перебегают на небольшое расстояние и нагло оккупируют другие свободные топчаны. Ненадолго. До тех пор, пока не прогреются на солнышке после водных процедур.
Какой с них спрос?
Удивительно то, что самых хулиганистых пацанов, как правило, не трогают вообще. У этих неписаная привилегия – сидеть на свободных топчанах бесплатно. С ними просто не связываются. Надо отдать должное – много топчанов они не занимают. Большая компания из десяти – двенадцати человек легко умещается на двух деревяшках – кто-то ложится, остальные по-воробьиному усаживаются по краю и дрожат все вместе от холода, пока не обсохнут, запуская сигарету по кругу.
В общем, платят за топчаны только те, с кого реально можно взять деньги.
На остальных смотрят сквозь пальцы.
И в этом тоже была своя определенная социальная стратегия. Я бы назвал ее стратегией добровольной жертвы. Можешь и хочешь – плати. Не можешь или не хочешь – не плати. Никто тебя за это серьезно наказывать не будет. Оплата за топчаны – это форма добровольного взноса за приветливое летнее море. И ароматный воздух. И жгучее солнце. Именно добровольного, а не принудительного. И это – своеобразный скрытый налог на приезжих, ибо приезжий всегда с деньгами. Не платить за счастье в чужом городе должно быть стыдно. И приезжий платил.
А у местных – «проездной»!
Такая вот игра. Мудрая и глубокая.
Есть и еще одна игра.
Не такая философски продвинутая, но необычайно эффектная!
Называется просто – «прыгни с бетонки».
Это когда «шляпу глушить» или лень, или опасно, или нет настроения. В арсенале остаются просто безобидные прыжки в воду. Ну как безобидные… бывало, что и «скорую» вызывали.
Тем не менее вот это – уже настоящее шоу!
Пляжный цирк здоровой молодежи. Смесь клоунады и акробатики.
Прыжки могут быть коллективными, парными, с разбегу, с места. Терминологии способов погружения в стихию я уже касался. Теперь о тактике.
Начинается все с уже знакомого нам акта, с увертюры под названием «греть воду». Сиречь быть первым в этом священнодействии, что как минимум уже почетно. Первопроходец должен улететь как можно дальше и под водой унести ноги на приличное расстояние, потому как все остальные за его спиной, образно выражаясь, «держат пену» – прыгают в одно и то же место друг за дружкой, формируя кипящий котел из тел и брызг.
Потом прыгают попарно – первый летит, как упоминалось «козликом», а второй его «глушит» – самыми разнообразными способами, которые порой придумываются прямо в воздухе. Ежели замечено что-то новое, ты, вынырнув, должен с пеной у рта доказать всем, что был продемонстрирован известный всем уважаемым людям прыжок под названием… скажем, «вертодрыг». Если народ заинтересуется, а кто-то тем паче даже попробует новацию на практике, а потом еще и одобрит – твоя новая мето́да благополучно попадет в арсенал «глушилок».
Бинго!
День прошел не зря.
Затем начинаются массовые прыжки в воду – сразу человек по пятнадцать. Разбегаются и, оттолкнувшись от бетонки, дружно летят в воду, изображая всякие нелепые фигуры. Кто-то дрыгает руками и ногами. Кто-то изображает унитаз, топор или какого-то мифического персонажа, типа бабки-партизанки. Кто-то просто уворачивается от товарищей, пытаясь элементарно выжить в этом аду.
Завершается представление какой-нибудь клоунской выходкой.
Например, последний из прыгающих фальшивым голосом орет: «Шухер, я слепая Акулина!» – и, закрывая глаза, врастопырку прыгает в общую куча-малу друзей-товарищей, которые в панике пытаются от него увернуться, неистово колотя руками по воде. Иногда кто-то кричит: «Я безмозглый Меллер!» – и тоже прыгает в центр куча-малы. Уже с открытыми глазами, но… без мозгов. Как и обещано.
Откуда тут взялись фамилия Меллер или имя Акулина – толком не знает никто.
Загадка.
И последнее развлечение. Из излюбленных.
Называется «скинь девчонку».
На мой взгляд – главная забава любого сезона. Определяющая. Из-за которой многие подростки и посещают этот пляж. Ну не из-за бабок же в шляпах туда ходить!
Все начинается с переодевания.
Вполне естественно, что с пацанами на пляж приходят дворовые девчонки – чьи-то сестренки, подруги, соседки. Иногда в общих компаниях, но большей частью – сами по себе. У них малолетние балбесы воруют платья, напяливают на себя и, кривляясь на публику, прыгают в воду. Девчонки делают вид, что возмущены, и даже пытаются лупить своих обидчиков, но громкий ор и счастливый визг всегда выдают их истинное настроение. Завязываются догонялки, погони между ковриками с отдыхающими, потом потасовки, легкие безобидные толкалки-пихалки, и все заканчивается тем, что наиболее «бо́рзую» девчонку ловят, хватают за руки и ноги и на «раз-два-три» сбрасывают в море.
Вообще-то нашу городскую девчонку-подростка в воду скинуть достаточно проблематично.
Рожденные на море местные русалки – сбитые, сильные и очень верткие. Поймать такую можно только втроем-вчетвером. Но на этом проблемы не кончаются. Жертва начинает так сильно упираться и выкручиваться, что, случается, в воду летит кто-то из охотников. А потом вырвавшаяся красавица сама бросается ласточкой в морскую пучину – свободная и непокорная.
Победа!
Этот редкий девчачий шанс всех побороть, обмануть, нырнуть и уплыть от преследователей делает игрища особо захватывающими.
Даже для старушек в шляпах. Недоглушенных.
Красиво!
Это Хрусталка, детишки.
Похоже… я сильно соскучился по лету.
В стылом ноябре.

Глава 7
Аки скворец из песни

Разумеется, я не пошел сразу на мокрый и холодный пляж, пусть даже он и был бы хоть трижды забетонирован. Дураков нет. Не сезон сейчас для игр и куртуазных развлечений. Тем более что для текущего времени года ландшафты там чрезмерно тревожны – мой новый уголовный друг идеально выбрал место для встречи. Которое изменить уже нельзя.
Или можно?
Всех задержанных бедолаг из милицейского опорного пункта уже благополучно отпустили, так и не добившись в результате ничего путного. Тормознули только одного. Кого именно – догадайтесь сами. Правильно. Самого крупного по телосложению, самого татуированного внешне и посему – самого криминогенно перспективного. Я так полагаю, задержали клиента для финализации проводимой ранее «воспитательной» беседы. С чувством, с толком, с расстановкой.
Что-то, кстати, местные стражи приборзели чрезмерно в плане этого самого рукоприкладства. Причем именно в этом, отдельно взятом конкретном опорнике. Как-то уж больно театрально у них выглядели все эти «зверские» расправы над священными человеческими ценностями. Напрашивалась ассоциация постановочной демонстрации эксклюзивно-провинциального розлива на тему стихийно организованного местечкового «гестапо». С использованием театральных аксессуаров в виде изделия под шифром ПР-73: «палка резиновая образца 1973 года».
Странно. Да и к чему все это? В чем они хотели убедить присутствующих, амплитудно размахивая гибкими «демократизаторами», с оттяжкой их фиксируя на татуированной тушке? Типа мы тут власть, поэтому нам многое дозволено? Да кто бы сомневался? Власть вы, власть. Властнее и не сыщешь! Только мы и без демонстраций это прекрасно знаем. А может, все проще? Может, в этом богом забытом отделении банально самореализуется группа латентных садистов в милицейской форме, превышая втихаря и не без удовольствия свои должностные полномочия? Тоже версия. Хоть и экзотическая…
Короче… непонятно все это.
Я стоял за ограждением танцплощадки «Ивушка» метрах в ста от самой макушки Артиллерийской бухты и старался не пропустить выхода гражданина Пестрова из здания терминала паромной переправы, где и размещался искомый опорник. Далековато, если честно. Да и время предвечернее – после пяти вообще начнутся полноценные сумерки. Что меня ждет на Хрусталке в темень – одному дьяволу известно. Ну и… пятая точка кое-что традиционно чувствует. Этого у нее не отнять.
Снова шестое чувство? Что-то оно у меня подразбу́хло в последнее время.
Ага! Появился Пестрый. Морда уголовная.
Не выглядит он, кстати, очень сильно изувеченным: не хромает, синяки на пояснице не потирает, как делал это раньше. Бодренько так огляделся вокруг, поскреб щетину на кадыке, да и пошел в сторону ресторана-парусника «Баркентина», который уже даже и не корабль вовсе. Так. Заведение общественного питания. Кстати, на его палубе, несмотря на то что еще не стемнело, уже переливаются манящие огни цветомузыки и звучит что-то новомодно-ритмичное. Кажется, про глупую и безрассудную птицу из семейства скворцовых. Что регулярно лезет на рожон и отказывается без внятных причин улетать в теплые страны. Кого-то эта птица мне очень сильно сейчас напоминает. А я ведь к тому же вот только что, буквально пару минут назад про лето вспоминал. Грезил. Получается – я-то желаю… в теплые страны! Улететь. В отличие от неадекватных пернатых.
Все, как ни странно, сходится. В натуре – обо мне песня!
Бандит скрылся за углом терминала.
Можно. Вперед, скворец! Надо выручать прощелканные конспекты. Придумать бы еще, как уговорить этого уголовника – дабы он конструктивно повлиял на своего наркотического приятеля.
Я направился следом.
Не торопился. Здесь у бандита с незатейливой кличкой Пестрый одна дорога – по причалу: мимо ресторана и на пляж. Никуда он здесь не сможет свернуть, разве что… в море. Направо. Или налево – вверх по скалам, к монументу «Штык и парус». Что было бы не менее странно. Вот и шагает себе типок прямо по пирсу – руки в брюки. Наверняка считает, что я уже на месте и жду его в конце бетонки, а мне хочется понаблюдать за его телодвижениями на расстоянии.
Вот Пестрый остановился у трапа прогулочного теплохода-катамарана «Ахтиар» и прикуривает у вахтенного матроса сигаретку. Само благодушие! Постоял рядом, по-свойски поставив ногу на бетонный уступ причала, о чем-то посудачил с важным видом, докурил, метнул бычок в воду, ловко попав в щель между бетонкой и белоснежным бортом плавучего бара.
Однако он тоже не торопится!
Я ведь там… мерзну в конце пляжа. Наверное. Чай, не май месяц. Да и дождь вроде собирается – взвесь какая-то водяная в воздухе висит. Эй!
Неожиданно наблюдаемый объект вместо того, чтобы продолжить свой путь по берегу, коротким прыжком вскочил на трап и быстро поднялся на борт катамарана. Исчез в проеме судовой двери. Однако! Что характерно – вахтенный у трапа даже не почесался! Знакомый? Родственник? А может, Пестрый вообще в команде судна? Да ладно! Это было бы чересчур – пароходик-то элитный! Его из Польши всего-то пару месяцев назад как сюда пригнали. Для украшения досуга платежеспособного населения. И рабочее место на этой пафосной посудине еще заслужить надобно. А эта рожа… неужели все-таки работает здесь? Ага! А в свободное от элитной работы время типа он еще и гоп-стопом промышляет? По городским гальюнам.
Смешно.
Впрочем… а почему одно другому должно сильно мешать? Может, у него хобби такое?
В легком недоумении я застыл за павильоном междугородной телефонной станции, что напротив причала. И что дальше, скворец?
Вышел Пестрый!
Быстро управился. Что уже хорошо.
Только вот… вышел он не один. Что пока непонятно – хорошо это или плохо.
За громилой по трапу спускался слащавый паренек лет двадцати пяти в джинсовой двойке – наглаженный, причесанный, разве что не напудренный. На носу – новомодные солнцезащитные очки в тонкой оправе, хотя сумерки на дворе. Аксессуар явно для имиджа, статусная фишка. Виски у парня выбриты по-новомодному. На панковский манер: очень высоко, на пределе допустимого. Сейчас такая стрижка – хит сезона: баки нынче только крестьяне носят, «кресты». Ну и… битломаны еще – консерваторы от поп-культуры. Голый висок – это вызов! Риск. Чуть выше подбреешь – сразу пришьют тягу к неформалам: менты будут цеплять, рокеры бить. Панки сейчас у нас – дерзкое и преследуемое племя. И всеми признанный народный раздражитель, консолидирующий неконсолидируемые слои общества.
Феномен.
Кстати, модный «секс-пистолс» очень похож на бармена. Всяко уж не моторист на этом судне – на тех у меня глаз наметан. И бармен этот… далеко не чахлик, в отличие от прежнего подельника бандита Пестрова. Высокий, плечистый – торс перевернутым треугольником – явный качок, хоть и панку́ет. Фигура Аполлона. С лицом Алена Делона. Без висков…
И что это могло бы означать?
Пестрый для встречи со мной взял себе телохранителя? Вида отрадного и физкультурно подготовленного. Ноют еще, наверное, синяки на подмоченной уголовной пояснице, да вопиет к возмездию горящее пламенем бандитское ухо.
Уважает!
Только почему-то мне не сильно радостно от проявления таких беззастенчивых знаков пиетета. Тревожно даже. Видимо, не одумался злодей по поводу перспектив вожделенной вендетты. Похоже на то.
И что делать?
– Эй, Пестро́в! – неожиданно даже для самого себя крикнул я и вышел из-за угла павильона. – А ты не торопишься, я погляжу.
Пестрый разве что на месте не подпрыгнул от звука моего голоса, так близко я оказался. Нежданчик!
Как-то спонтанно получилось. Дергано.
Если это происки молодого сознания, заскучавшего у меня в башке, надо отдать должное – ход неплохой. На причале перед прогулочным теплоходом меня уж точно разматывать не будут. Опять же – «Баркентина» неподалеку, и для любителей пива с верхней палубы – мы как на ладошке. И до опорного пункта здесь рукой подать! Надеюсь, у Пестрого свежи еще впечатления после посещения сего заведения? Как ни крути – все в тему. Пока старый думал, молодой все решил!
«Что делать, что делать… трясти надо!»
Я медленно приблизился к застывшей парочке.
Красавчик-бармен вблизи оказался несколько рябоватым. И прыщеватым. Как это называется? Фурункулез? Не такой он уже и красавчик, если честно. Потасканный какой-то, мятый. Мешки под глазами даже через «хамелеоны» видны. Да уж…
А не наплевать ли мне?
– Друга привел, Пестрый?
– Че?
– Говорю, один, что ли, боишься ходить? Опасаешься кого?
Это при том, что росточком я ниже их обоих. К тому же моложе по возрасту, легче по весу и гораздо у́же в ширину. Каждого. Что тот муравьишка-хвастунишка перед толстым жуком: «Я инвалид, ножка болит….Сделайте одолжение, войдите в положение». Смотрели мультик? А я грешен, люблю…
– И кого мне опасаться? – неприветливо буркнул громила. – Тебя никак?
– Нет, конечно. Я мухи не обижу. Любую спроси.
– Хорош трындеть. Чего хотел от меня, студент?
– Помощи… Вася. Тебя ведь так, кажется, менты называли? Василий Кравсилович. Прикольное отчество у тебя. Папа – Кравсил? Это… «красная армия всех сильней»?
– Не твое собачье дело!
Неожиданно красавчик-бармен мягко качнулся в мою сторону и ловко ухватил меня за лацкан куртки. Я даже дернуться не успел.
– Найсная вельветина, – зловеще просипел модник, разглядывая ткань. – Где надыбал?
– Я тебя знаю? – Я аккуратно потянул куртку из цепких пальцев. – С какой целью интересуемся?
– Я не понял. Это ты сейчас нагрубил мне?
Опаньки!
Сильная заявка на победу. И очень характерная для кругов околохулиганского менталитета. Да меня ведь сейчас пытаются по понятиям развести, не меньше! Так сказать, сформулировать предъяву на абсолютно пустом месте. Из воздуха. Да еще и при всем честном народе! А это… нехорошо. Не слишком ли круто забирает панкующий хипстер?
– Ты ошибся, уважаемый. «Я вежлив, спокоен, сдержан тоже. Характер – как из кости слоновой то́чен».
– Чего?
– Не заморачивайся, дорогой. Это Маяковский.
Надеюсь, продолжения он не знает.
А там: «…А этому взял бы, да и дал по роже: не нравится он мне очень». Стихотворение мэтра ранней советской поэзии под названием «Мое к этому отношение». В тему так всплыло… из глубин памяти.
– Типа образованный? Так, что ли?
Не отвечая, я повернулся к Пестрому:
– Разговор состоится? Или так и будем морозить до талого?
Специально вставляю в речь характерные эвфемизмы социального дна, намекая на собственную якобы причастность к злодейским сферам. Система опознавания «свой – чужой».
– А че так-то, со мной не хочешь побазарить? – не унимался прыщавый обаяшка. – Никак на измену подсел, студентик? Ты ответь!
Не сработала система. Прокол.
Но… не мой косяк. Его!
Клиент-то у нас оказывается… сам «чужой»! Ряженый. Где-то чего-то там слышал про толковища, но сам в уголовных сферах явно не вращался. Иначе про «ответь» заикаться не стал бы – это очень крупная предъява. По идее – финальная. Круче, как говорится, могут быть только яйца. Это означает, что дядя явно не из блатных. Но… из приблатненных. Что предосудительно, ибо… чужую форму на поле боя надевать Гаагская конвенция не велит.
В стройбате, к слову, приблатненные часто встречаются.
И с такими, по опыту, можно не церемониться.
– А ты, уважаемый, с меня спрашивал, чтоб я тебе отвечал? – Я развернулся и коротко шагнул к бармену, не отводя глаз от его очков. Под тонированными стеклышками мелькнула растерянность. – Предъявить чего хочешь или как? Ты кто такой? Откуда ты вообще здесь нарисовался?
– Я вот… с ним.
– Да мне плевать! Тебе кто разрешал мою куртку руками мацать? Я откуда знаю, какой форшмак ты своей рукой до этого масты́рил? В глаза смотреть!
В принципе, такой резкий наезд с моей стороны – это уже сам по себе шикарный повод для предъявы в обратном направлении. Я сейчас даже по универсальным общеуголовным понятиям перегибаю палку. Бычу, что «людьми» не приветствуется. Но разве ряженый об этом может знать?
– Ты чего, парень?
– Чегой-то он. Чегой-то я. Чегой-то мы. Чего растерялся-то? Ну-ка в глаза мне. В глаза мне! Дырку комиссарам в башке делал? В трудные годы колоски с колхозных полей воровал?
– Чего? Да пошел ты!
Он непроизвольно шагнул назад.
Заплачь еще. Детский сад, штаны на лямках.
– Может быть, еще и подскажешь куда? – тут же вкрадчиво зацепился я. – Давай! Говори! Забей последний гвоздь в собственную гробовину!
Классический блеф.
При невысоких ставках обычно прокатывает.
Впрочем… блеф блефом, но приложиться хоть раз я все же успею. В центр переносицы. Там, где пока нагло поблескивает дужка от забугорных «хамелеонов». Устрою, так сказать, местечковое «импортозамещение» американского товара на отечественную плюху – по наикратчайшей траектории: справа прямым в нос. Если понадобится, само собой. Между прочим, на вполне оправданных с точки зрения уголовного императива основаниях – на меня же по беспределу наехали! Даже дружок этого красавчика не вправе вмешиваться – без риска потерять свои баллы антисоциального статуса. Хоть и нет здесь почтенного воровского жюри, тем не менее – риск велик. Вдруг узнают…
– Хорош, студент, – поспешил прекратить моральное глумление над подельником Пестрый, понял, стало быть, что происходит. – Ты это, Пистолет, шагай к себе на коробку. Я сам тут. Вечером встретимся на «таблетке», шляпу покажешь.
– Чего ж не показать? – просипел сквозь зубы тезка короткоствольного стрелкового оружия, одарив меня порцией ненависти из-под чудом оставшихся целыми очков. – Еще свидимся, студент.
Никак в мой адрес?
– На созвоне, – брякнул я рассеянно не по эпохе, думая совершенно о другом.
Шляпу собрался показывать? Интересно…
«Глуши шляпу!» и… брызги кумулятивным веером в сторону седины, кокетливо закрашенной школьными фиолетовыми чернилами. Надо же! Часу не прошло, как вспоминал. И тут «шляпа»! Совпадение?
Агрессивный красавчик медленно удалялся к трапу, время от времени вызывающе оглядываясь в нашу сторону и сплевывая сквозь зубы. Уходя – уходи, а коль ушел – уйди красиво! Качок в этом деле оказался мастером – кода вышла на ура.
– Слышь, студент. У тебя что, девять жизней?
– А? Чего? – рассеянно переспросил я. – При чем тут…
– Говорю, ты бессмертный, что ли?
– Да-а… и не знаю даже, Василий Кравсилович. Разве что раньше… случалось. Было, знаешь ли, дело.
Он хмыкнул.
Не поверил. А зря. В иные времена… чуть раньше – реально умирал. А потом снова возвращался к жизни – минут за пятнадцать до собственной смерти. Дабы успеть мог хоть что-то да поменять в накатывающих на меня обстоятельствах предстоящей гибели. Во избежание оной.
Получается, да. Бессмертный. Был.
Сейчас уже и не настолько уверен – давно не экспериментировал.
Да и не сильно чего-то хочется… почему-то.
– А ты, часом, не укумаренный, фраерок? – прищурился громила. – Вмазался, что ли? Мутный какой-то. И резкий не по делу.
– Так и скажи: «псих с приветом», – ответил я невпопад, с ходу не сообразив в данном контексте лексического значения идиомы «вмазаться».
– Можно и так сказать.
– Нет, Вася. Я не псих и не мутный. Я расстроенный. Сильно расстроенный! И обиженный твоим братаном. Тем, который поменьше размерами. И который унес мою любимую тетрадочку.
– Че? Так ты из-за тетрадки кипешуешь?
– Ага.
– А что в ней?
– Просто лекции! – стал заводиться я. – Конспекты. Записки сумасшедшего. Какая разница? Вам они погоды не сделают. А мне… жизнь спасут!
– Во как.
– Денег дам!
Бандюга расплылся в широкой ухмылке.
– Богатый, что ли?
– Ни хрена я не богатый! Сам же сказал – студент. Просто у меня… стипендия завтра. Ленинская, блин – тридцать целковых! Знал бы Владимир Ильич, на что его наследие уйдет, в Мавзолее бы на живот перевернулся. С досады.
– Мало.
Я перевел дыхание, успокаиваясь. Как же он меня бесит!
Если сейчас, к примеру, время опять остановится, как раньше, в туалете – так надаю этому гаду по ушам, светиться начнут! Конспекты, конечно, пропадут окончательно, но распрощаюсь я с ними тоже красиво. С шиком.
– Сколько надо?
– Стоха!
– Сколько-сколько? Сто рублей? Ничего себе…
– За борзоту наценка. Не хочешь – не надо. Вали тогда отсюда!
– Я… согласен, – обреченно вздохнул я. – Твоя взяла.
– Моя всегда брала и брать будет, студент. Не вкурил еще, с кем связался?
Я представил себе, как могли бы сиять в набегающих сумерках уши размером с блюдца. Как бортовые огни у судна – слева красное, справа зеленое. М-да. С зеленью вряд ли ухо получится. Пусть тогда… будут оба красными. Как стоп-сигналы. Без изысков.
– Вкурил.
– Деньги завтра сюда принесешь. В это же время.
– Давай раньше, Вася…
– Волк тамбовский тебе «Вася»! Сказал – вечером, значит, вечером. Я вон там буду, за павильоном. Откуда ты выскочил. Понял?
– Понял.
– И чтоб без глупостей!
– Да понял я, понял.
– Свободен, фраерок.
Что деется?
Не солоно хлебавши, я развернулся да и почапал себе грустным облаком с пирса. Загнали лоха в угол, никуда и не дернешься. До чего же хваткие эти ребята-уголовнички! А чего ты еще хотел? Это их профессия – незаконным путем изымать деньги у тех, кто позволяет им это делать.
Профессион де фуа.
Думаю, как-то так.
Оглянулся украдкой. Полагаю, достаточно наизображал скорбь обиженного терпилы своей понурой спиной? Да и Пестрый уже не смотрит – явно нацелился в ресторацию пивка драболызнуть. Я качнулся чуть в сторону и мягко пропал в сумраке зарослей лавровишни на ближайшем газоне.
Стоху тебе, милейший?
Зщ-щас!

Глава 8
С огоньком

Дождь то слабел, коварно внушая подмокшим прохожим призрачную надежду на прекращение водяного беспредела, то усиливался вновь – не до состояния ливня, конечно, но тоже… приятного мало. Мне так особенно. И в первую очередь! Причина банальна: кто в моем возрасте носит с собой зонт? Причем в любую эпоху, даже если и в ноябре. Я даже портфели чураюсь носить в походах за знаниями: чистые руки – чистая совесть. Господи, ну и бред! Какой ненормальный студент это выдумал? Был бы у меня сейчас «дипломатик», пусть самый допотопный, позорный, тот, что даже без алюминиевых вставок по бокам: был бы я тогда немного суше. Хотя бы с макушки.
А так…
Черт, эта акация совсем капли не задерживает! Чего ради я под ней прячусь? Дождь ее как бы и не замечает вовсе. А меня таки – да, видит прекрасно: выцеливает мою и без того мокрую тушку даже под этим жалким укрытием. По скошенной директрисе, ибо ветер тоже – предатель рода человеческого!
И вообще… это и не акация вовсе.
Я жался к сырому стволу так и не идентифицированного мною растения на самом краю живописной площадки с клумбами, что между пафосной городской гостиницей и зданием драматического театра. Я так понял, что именно этот мини-парк Вася Кравсилович и окрестил «таблеткой». Или не он – Васю трудно заподозрить в избыточном художественном воображении. По крайней мере, раньше я этого народного каламбура не слышал. Сквер на Синопском спуске – про такой слышал, а вот… «таблетка».
Что-то в этом названии было… наркоманское.
– Слышь, студентик! Огня не найдется?
Я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Вообще-то я тут прячусь, на минуточку, а какой-то невзрачный мужичонка бомжеватого вида неслышно так подошел сзади и совершенно безнаказанно тронул меня за рукав.
– Какой, блин, огонь? – в сердцах зашипел я. – Тут… потоп вселенский кругом.
– Да уж. Не задалась погодка…
Да у нас тут светская беседа образовывается!
Он действительно хочет об этом поговорить? И… к слову. В какой части моего многомудрого лба написано, что я – «студентик»? Они с бандитом Васей сговорились, что ли?
– Послушай… те, гражданин. Нет у меня огня. И огнива нет. И спичек, и зажигалок. Не курю вообще. Шли бы вы…
– А ты что, студентик, девочку тут караулишь? Прячешься. Красивая хоть подруга?
Я скрипнул зубами.
Вдохнул-выдохнул. Вежливость, что называется, лучшее оружие вора. Ну и… шпиона, наверное.
– На любителя девочка, – буркнул в ответ. – Толстая очень. И грубая.
– С огоньком! – оживился бомж. – А говоришь, огня нет. Да ты ходок, парень!
– Дядя! – занервничал я. – Ну иди, пожалуйста, своей дорогой. А? Сейчас… девочка выйдет и… спалит меня из-за тебя.
– Да-а… веселый ты, студентик.
– А ты, дядя…
Дальше свое остроумное умозаключение я разворачивать не стал. Потому как… не смог. По крайней мере, вербально. Вместо этого зашипел бешеным чайником, яростно втягивая в себя воздух сквозь стиснутые зубы, а в глазах так полыхнуло, что кругом светло стало, несмотря на поздний час! Локоть и запястье правой руки оказались в железных тисках, а внутри железа через две замысловато прижатые точки пульсировала боль. Огнем. Электрическим разрядом! Я на краю ощущений понял, что вот сейчас закончу всасывать воздух через ротовое отверстие и… пожалуй, завизжу. Как недорезанный поросенок на скотобойне. Отчаянно и оглушительно громко!
– Тихо, – прошелестело с того места, где только что находился безобидный бомж, а сейчас шевелился сноп праздничных искр… из моих собственных глаз. – Пошел!
Я вдруг сообразил, что вроде бы не так уже и больно.
И визжать… совсем даже и не обязательно, хотя жесткий захват на болевых точках не ослабевал. И эти тиски меня куда-то тянули. Точнее – направляли. Кажется, в сторону угла здания.
– Что вам… – прохрипел я, не к месту вдруг сообразив, что снова стал «выкать» странному гражданину.
Закончилась фамильярность, стало быть? Видимо, не до амикошонства тут.
– Заткнись, студент. Руку сломаю!
Знаете, я ему поверил.
Хотя и боксом когда-то занимался, и дзюдо, и еще кое-чем серьезным – в бытность своей дружбы с операми из КГБ. Может… поэтому и поверил? Молча доковылял до угла, где моя многострадальная рука все же была выпущена из тисков на свободу. С чистой совестью. Я стал судорожно растирать локоть. Между прочим, даже не помышляя о побеге. Руку, блин, словно отлежал. Будто затекла из-за пережатой артерии. Или как после новокаина ощущения: тысячи иголок под кожей…
– С Трафаретом работаешь?
Я вытаращился недоуменно.
Однако, вопросик! В лоб, что называется.
– С-с каким Трафаретом?
– Горбатого не лепи! Вторая рука целая?
– Ц-целая…
– Ненадолго!
– Не знаю я никакого Трафарета!
– Голос уйми! – вежливо попросил меня мужичок. – На полтона.
И даже показал пальчиками, как он себе представляет эту транспозицию.
Сантиметров шесть. Железными своими пальчиками. Вот умеют же люди быть убедительными! А сам вроде – вша вшой: моего роста, невзрачный, узкоплечий, даже сутулый слегка. Лицо худое, небритое и глаза какие-то горячечные – смотрит спокойно, скучно даже, а в зрачках – ядерный реактор!
– Я не знаю, – горячо зашептал я тише «на полтона». – Никакого Тра-фа-ре-та не знаю. Поймите… вы!
– А чего терся здесь?
– Девочка…
– Плечо вывихну!
– Мальчик, – сдался я.
Плечо – это очень больно. Проходили. А этот не врет, точно… вывихнет.
– Уже ближе. Продолжай.
– Сильно взрослый мальчик. Мужик скорее, – постепенно выкристаллизовывалась из меня истина. – Здоровенный. Лет тридцать или чуть меньше. Тот еще бычара: наколки на пальцах… тут и тут. Бандюган, короче.
Дядька с тисками вместо рук внимательно меня разглядывал.
Молча. Наверное, раз он такой… железный робот, то включил, стало быть, свой внутренний детектор лжи. И сканирует на искренность свою жертву.
– А где он сейчас?
Я махнул рукой.
– Как дождь начался, в здание зашел. В театр. С черного хода. Вымокнуть боится.
– Давно?
– С четверть часа уже.
– И нет до сих пор?
Я хмыкнул. Да, не такой уж ты и робот, дядечка. Коли вопросы задаешь туповатые.
– Почему нет? Есть, конечно. Просто он… в шапке-невидимке. Тут стоит. У вас за спиной. Эй! Привет, морда.
Мужик непроизвольно дернул головой, будто собираясь оглянуться. Не оглянулся все же, зато стал выразительно рассматривать мою переносицу.
– Веселый ты… студентик, – повторил многообещающе.
– Обхохочешься, – начал борзеть я, оправляясь от шока первого знакомства с железным дровосеком. – Жизнь, она ведь такая веселая!
– А ты не думал, что твой… мальчик мог выйти через другую дверь? Со стороны проспекта, например, есть выход. Или через парадный вход.
– Не-а. Здесь он выйдет. Это как пить… Встреча у него.
– С тобой?
И правда тупой.
– Зачем бы я прятался, если со мной? С другим… мальчиком.
– Интересно. Слушай, а зачем ты за ним следишь?
– За кем?
– Не тупи! За тем бандюганом с наколками.
Это я – «не тупи»? Вот сейчас смешно получилось.
– А вы зачем. Вернее… за кем? Вы ведь тоже за кем-то следите?
– Не твое собачье дело!
– Тогда и… – начал было я и… осекся.
Настала очередь усмехнуться ему.
– Ну. Продолжай.
– Чего вам от меня надо?
– Шоколада! Ты стой, стой. Не дергайся.
Да что за дела тут творятся?
Я вдруг почувствовал, как постепенно начинаю злиться. Со стороны своей взрослой, умудренной составляющей. И не просто злиться – меня не по-детски начинал выпсиховывать этот странный тип! Да так, что бешенство накатывало. Неотвратимо. Угрюмая носорожья ярость – слепая, бессмысленная и беспощадная, как русский бунт. Подумаешь, «железный» нашелся! Ну и чего особенного? Теперь что, по этому чудесному поводу руки всем нужно выкручивать? Все ему дозволено в этом мире? И вообще – что это за бомжи такие пошли? Подкрадываются, хватают, тащат куда-то!
– Да пошел ты! – выдал я ему с чувством. – Еще раз руку протянешь, глаз проткну! Пальцем. Хочешь попробовать?
Даже палец показал. Указательный… для начала.
Дядька неожиданно расплылся в жизнерадостной ухмылке. Зубы у него были, как у хищной рыбы: мелкие и ровные, один к одному. Хоть и желтоватые. От курения, полагаю.
– А ты молодец, студент. Не сдрейфил. А говоришь, Трафарета не знаешь. Да у него в кооперативе все такие. Соврал, значит?
Вот те раз!
Наша песня хороша – начинай сначала.
– Ты тупой, мужик? – окончательно вызверился я. – Или русского языка не понимаешь? Чего ты пристал ко мне со своим Трафаретом? Кто это вообще такой?
– Барыга, – спокойно ответил мне мужик, нисколько не обижаясь на «тупого», – дурью промышляет.
– Это… наркотиками, что ли? – опешил я.
Сквер-«таблетка». Говорю же – наркомановская тема…
– Наркотиками.
– А я… что, похож на наркомана?
Мужик снова усмехнулся.
– Вообще-то похож.
– Я просто… мокрый! И усталый…
– Послушай, а как, ты считаешь, выглядит настоящий наркоман? Типа шприц в руке, косяк за ухом. Да? Или у них все на лбу написано? Мол, «употребляю опиаты, близко не подходить, опасно для здоровья». Так, что ли?
– Не так! – огрызнулся я, остывая. – Но, во всяком случае, уж точно и не так, как… я выгляжу.
– Уверен?
Какой-то идиотский разговор.
И неуместный – дождь как раз в эту минуту снова припустил по-взрослому, легко впитываясь в мою изрядно промокшую курточку. Вельвет явно перестал быть водоотталкивающим.
– Да ни в чем я не…
– Тихо!
Мужичок бесцеремонно прижал меня к стене. Между прочим, поставив локоть удушающим приемом прямо мне на кадык. На мой любимый трепетный кадык, к которому даже я редко позволяю себе прикасаться. Причем очень грамотно он этот свой локоть приспособил к моей шее – надо отдать должное.
– Я… никуда… отпусти… – почти беззвучно просипел я. – Слышь, Брюс Ли… воздуха… дай!
Последнее слово пришлось уже на момент освобождения от удушающего фиксирования. Поэтому – чуть громче вышло.
– Тихо, говорю! – зашипел мужичок. – Вышел твой… мальчик.
Я осторожно выглянул за угол.
Так. Вижу вытертую до проплешин кожаную куртку Пестрого, а рядом – какого-то типа в импозантном плаще, лакированных туфлях и под черным зонтом. Остановились под фонарем у балюстрады. На самом краю… «таблетки». А Васю, гляжу, под зонт не пускают! Топчется, болезный, рядом, терпеливо вымокая под дождем. Начальство Васино?
– Ну, – шепнул я мужичку, – точно он.
– А второй?
– Второго не знаю.
– Ты ж говорил, что здоровенный с кем-то встречаться тут собирался. Ну и?
– Не с этим, – продолжал я сипеть чуть слышно. – А! Вон с тем. Что по лестнице поднимается.
И действительно, со стороны набережной Корнилова поднимался панкующий юноша Пистолет. И, между прочим, мы со странным бомжеватым мужичком оказывались у него в поле зрения – как два тополя на Плющихе. Разве что… в тени немного: фонари горели все же где-то ближе к центру «таблетки».
Все равно…
– Ходу! – яростно зашипел я.
Тут же развернулся спиной к бармену и зашагал как ни в чем не бывало вдоль здания по технической площадке, обращенной к морю – благо калитка в железной решетке, ограждающей административную территорию от скверика, оказалась почему-то открытой. Хоть тут повезло.
Мужик потянулся за мной.
– А кто это был?
Мы достаточно отошли от угла, чтобы я развернулся и с чувством глубокого негодования уставился на свою новоявленную помеху. Даже паузу выдержал, чтоб негодник прочувствовал всю степень моего неудовольствия его поведением.
– Кто был? Кто был?! Эх, дядя! – произнес я с горечью в дрожащем голосе. – Ты бы только знал, чего я из-за тебя лишился. Пропал мой конспект…
– У меня дочь умерла, – буднично ответил «дядя». – От передоза.
– Ап…
– Будем знакомы.
Я непонимающе уставился на протянутую руку. Сообразил все же. Аккуратно ее пожал. Тисков в ладонях не оказалось.
– В-витя.
– А меня зови… Аниськин.

Глава 9
Заезженный Голливуд

Ну конечно!
Аниськин.
Вообще-то, если правильно – Анискин: без мягкого знака в середине фамилии. Но вся страна звала его именно так – Анись кин. Кто же не знает сельского участкового из знаменитой советской кинотрилогии – Федора Ивановича Аниськина, деревенского детектива, педагога и философа? Роль которого гениально исполнил великолепный Михаил Жаров – на минуточку, лауреат трех Сталинских премий! Мне кажется, что даже детвора, появившаяся на свет во времена победного шествия по России дикого и слегка недоразвитого капитализма, начиная с 1991 года, – даже эти маленькие акулы потребительской идеологии что-то там про Аниськина да слышали. В первую очередь – в паре со странным именем Фантомас, которое от их меркантильной реальности оказалось так же далеко, как и фамилия Аниськин.
Тем не менее докатилось и до них… эхо «коммунистической пропаганды».
Полюс добра и полюс зла – Анискин и Фантомас. И оба полюса уже не у дел: не востребованы, знаете ли, оказались символы морали в системе реформ «продвинутого» современного образования. Где нет ни нравоучений, ни воспитания, а лишь… «услуги по предоставлению квалифицированного обучения».
Но… это я отвлекся. Наболело.
Речь о другом Аниськине.
Речь об Игоре Анисимове, который тоже, между прочим, милиционер. И который тоже был участковым инспектором. Неплохим, между прочим. Ключевое слово – был.
Все это я узнаю позже.
И по частям. Но тем не менее расскажу именно сейчас и все сразу. В качестве ретроспективы, так сказать.
Итак, Игорь.
В детстве – обыкновенный мальчишка. Такой же, как и сотни тысяч ему подобных. Хотя перед смертью мать по великому секрету призналась все же – корни их предков теряются где-то в дворянских дебрях Российской империи. Да не суть. Главное, что он – ровесник большой Победы, так как родился всего-то на пару месяцев позже триумфального Мая.
Великий сорок пятый!
Время, когда не существовало сытого детства и толстых мальчиков во дворах. Когда хлеб, посыпанный сахарным песком, был главным пирожным, а хлеб, смоченный подсолнечным маслом и посыпанный крупной солью, – деликатесом по праздникам. А если еще и чесноком натереть хлебную корку… мм, пальцы отъешь!
В общем… счастья не может не быть, ибо детство, как известно, плохим не бывает. Оно всегда счастливое, хотя порой и бывает трудным. И не только послевоенная неустроенность тому виной, вкупе с дефицитом на продукты питания, безотцовщиной и беспросветщиной. Бывало, что случались и другие неприятности.
– Ты клоп, Аниська, – говаривал Игорю атаман двора Сенька Прыщ. – И если не принесешь на лыску хлеба с солью вот ему, ему, и… корку мне, значит, бит будешь. До юшки с носу. Исчез отсюдова!
Исчезал. И… приносил, чего требовалось. В ущерб собственной семье.
И все равно был бит Сенькой на пустыре за домами. На «лыске». И не только Сенькой бит – всеми, кому не лень кулаки почесать. Потому как был Игорь для своего возраста чрезмерно хрупок, легок и мал росточком. К тому же узкоплеч, сутул и… по-интеллигентски безответен. Можно сказать, что телосложение его было изящным и аристократическим, однако коренастых и клещеногих сверстников сей факт почему-то не умилял. Напротив, даже – раздражал чрезмерно. Чувствовали, наверное, классово чуждую голубую кровь.
Поэтому и били.
И был бы мальчишка психологически надломлен с юных лет, как предположил бы великий Зигмунд, но… Да-да-да, именно в этом месте и включается заезженный Голливуд: «…били его, били, да не добили. А он вырос и сам добил всех своих обидчиков». Понятное дело – банальный и затертый бесчисленными повторениями сюжетный штамп. Предсказуемый, я бы сказал. Только кто решил, что в реальной жизни не случается никогда банальных вещей?
Очень даже случается. И следует признать, довольно-таки часто!
И началась эта «заезженная банальщина» с секции греко-римской борьбы. С семи лет, между прочим. И в пику Голливуду – никого добивать Игорь не стал. Включая и прежних своих обидчиков. Не так был воспитан. Просто не стал позволять им… бить себя. Ни Сеньке Прыщу, ни кому бы то ни было еще.
Вплоть до армии.
Где все-таки снова огреб от дедушек. Сильно огреб, но… не расстроился. Потому что в морской пехоте огребали все молодые. И со стороны просоленных, коричневых от солнца и войны офицеров, большинство из которых реально воевало на настоящих войнах, это даже некоторым образом приветствовалось.
Вот что понял Аниська:
Солдат, если отбросить все интеллигентские сопли, нужен стране для того, чтобы… убивать врага. И самому по возможности не умирать. Имеется в виду – быстро. Если взять шире с точки зрения философии – он должен уметь профессионально наносить боль другим и стоически терпеть оную самому.
А уж терпеть боль мальчишка в свое время научился: спасибо тебе, Сенька Прыщ!
Иными словами – в армии Игорю понравилось.
Простые и понятные императивы бытия: если получаешь по холке, то значит – за дело; ежели получаешь по беспределу – вправе и сам ответить своему обидчику. Один на один. Никто и слова не скажет в возражение. Даже офицеры. Но это – если сам сможешь ответить: морпехов не стихи читать два года учат. Как упоминалось – их учат или убивать, или делать больно нехорошим людям. Так вышло, что он мог адекватно ответить на любую обиду: десять лет на борцовском ковре – это вам не шутки. Иной борец опаснее боксера будет. В армии случалось, что Игорю достаточно было очередного забияку просто подержать за шаловливую руку – и… конфликт улетучивался сам собой! Главное, держать нужно было правильно и в строго определенном месте. Ну а для этого в свое время тренер Игоря кучу хитростей показал своим лучшим воспитанникам. Разумеется, тайно и по большому секрету.
Армия все же закончилась.
Игорь оказался одним из немногих, кого дембель даже и не порадовал. Была мысль даже в «сверчки» податься, но… что-то остановило. Возможно, перспективы получения реального боевого опыта на пляжах Доминиканской республики. Хотя… говорят, нас там и не было вовсе. Официально, по крайней мере.
Короче, суд да дело – пришла гражданка, и осел Игорь в милиции. Без вариантов. Не на завод же идти с такими войсковыми навыками! Сначала служил панькой-постовым, а потом дорос и до участкового инспектора. А там и зарплата выше, и льготы разные, и выплаты. Тринадцатая зарплата опять же, санатории-профилактории – весь фарш. Красота! К тому же – у начальства на хорошем счету: скромный, добросовестный, принципиальный. С жильем все путем: от матери осталась двушка в самом центре города.
Жизнь, что называется, налаживалась – пришло время и о семье подумать.
Пришло – подумал.
Выбор пал на соседку Лизоньку, что на год младше. Этакий божий одуванчик, которого в детстве всяческий шкет норовил обидеть. До тех пор, пока не встал на защиту пигалицы с косичками начинающий борец суперлегкого веса Гоша Анисимов. И первым о защитника споткнулся, вы не поверите – Сенька Прыщ! Нет, он не улетел в кусты и не бежал позорно с поля боя, размазывая кровавые сопли, хотя мог бы. Не было всего этого. Сенька просто заглянул в глаза своей штатной жертве и понял вдруг шестым чувством, что… хлеба с солью больше не будет. А девочку эту недокормленную – лучше не таскать больше за косы. Дороже обойдется…
Вот вам и весь Голливуд!
Так и определилась будущая семейная жизнь Игоря Анисимова – еще в детстве. Задолго до совершеннолетия, и его и ее. А ведь Лизонька, не давая никаких обещаний, ждала его из армии. Потом ждала, когда он встанет на ноги и «придет время» для женитьбы. Как-то случилось все это ровно – без уговоров, клятв и планов на будущее.
Просто кивнула молча, когда Игорь предложил ей пойти в ЗАГС. Знала, наверное, что иначе и быть не могло. И он, наверное, знал, что не минует его чаша сия. Или чувствовал подспудно благодаря мистическому шестому чувству.
И то, что у них родится именно дочь, а не сын – почему-то знали оба заранее. Даже имя придумали не за месяц перед родами, как все обычные люди, а года за два!
Машенька.
Мария, Маруся, маков цвет.
Стоит ли говорить, что у молодого участкового, волей службы вынужденного работать с человеческими отбросами, светом в окошке стала именно дочурка. Тихая и безобидная, как и ее мать в детстве. Копия – и внешне и внутренне. Только… лучше. И талантливей. А может, просто возможностей стало больше у детей шестидесятых? В сравнении с послевоенным аскетизмом, выпавшим на долю их родителей. Впрочем, так глубоко Игорь не задумывался.
Он просто был счастлив.
Так счастлив, что порой страшно становилось – а вдруг это все закончится разом?
Оно и закончилось. Просто, жутко и в одночасье.
Накаркал!
В пятнадцать лет, именно в свой день рождения… Машенька умерла.
Мария, Маруся, маков цвет.
Она умирала у него на руках в приемном отделении «Скорой помощи». Задыхалась, и врачи просто не успели ей оказать хоть какую-нибудь помощь – так быстро все это произошло. Смерть, согласно диагнозу, наступила по причине гипоксии и некардиогенного отека легких, наступившего молниеносно. А если человеческим языком – от передозировки синтетического наркотика неизвестного происхождения. Что-то из ряда кустарно изготовленных амфетаминов, как чуть позже неофициально сообщил ему знакомый патологоанатом.
Неофициально – потому что наркомании в СССР нет и быть не может.
Поэтому – отек легких. Без криминала.
И без поиска виновных.
А через месяц ушла из жизни и Лизонька, ни слова так и не произнеся после смерти дочери. Просто угасла, как свечка.
А он… запил.
Видимо, тоже… банально и предсказуемо.
Из милиции выгнали, пенсию не заработал, благо своя квартира осталась. Где каждая пылинка напоминала ему о любимых девчонках. Невыносимо!
В пьяном угаре он все думал, взвешивал и сопоставлял – как такое могло с ним случиться? И за что? А главное – где им был упущен роковой момент начала катастрофы? В какой точке мироздания? Как он мог проморгать признаки надвигающейся беды? В какую сторону смотрел, если ничего не видел?
Ничего не мог понять.
Никакого намека! Ни морщинки, ни темного пятнышка на безмятежном небосводе окружающей его реальности он так и не смог вспомнить. Где ты оступилась, доченька? Школа, музыкальная студия, театральный кружок, курсы по изо – все спокойно, ровно и обычно. И… безопасно! У Машеньки, чем бы она ни занималась – все получалось на отлично. Все красиво, успешно и талантливо.
Не получилось только… живой остаться.
Мария, Маруся, маков цвет.
Как?
Настало время – и он благополучно и совершенно безболезненно вышел из своего годового запоя, не успев окончательно разрушить алкоголем мозг и печень. Хватило-таки здоровья и воли. Вышел, потому что постепенно определилась конечная цель его пропащей жизни. Простая, как библейская аксиома: «Око за око, зуб за зуб».
Не должны жить те, кто убили его дочь и жену.
Именно – убили. Без вариантов.
И он начал расследование. Мент он или не мент? Хоть и без корочек уже.
У него ничего не было на старте – ни зацепок, ни подозреваемых, ни мотивов. Одно лишь… странное. Когда он нес Машеньку от машины «скорой помощи» в отделение, не желая ждать санитаров с носилками, его дочь, судорожно рывками глотая воздух, вдруг напряглась из последних сил, замерла и через пару секунд внятно и совершенно отчетливо произнесла: «Трафарет».
Трафарет!
До операционной она не дожила, и это оказалось ее последним в жизни словом.
Бредом, как ему показалось, на который он даже не удосужился обратить внимание, сплющенный и раздавленный свалившейся на него планетой горя. Он вообще тогда отключился от реальности, воспринимая окружающую действительность лишь фрагментами и через размытый бедой одноцветный фильтр оттенка сепии. Наверное, поэтому и жену не уберег. Лизоньку. Понимание чего и добило его окончательно.
А потом… снова всплыло это странное слово.
Трафарет.
При чем тут трафарет?
А ведь в нем, скорей всего, – ключ! И призрачная надежда на возмездие как способ унять эту долгоиграющую и неутихающую боль в груди.
Трафарет.
Это – гораздо больше, чем просто пустота! Да это – практически все. Ибо ничего другого для возвращения его к жизни у него больше и не осталось. Только это слово.
И… место, где нашли без сознания его Машеньку теплым июльским вечером – на одной из скамеек сквера у основания Синопского спуска.
На «таблетке»!
Уже что-то…
И он начал копать. Как одержимый. Как сорвавшийся с цепи бешеный пес. Как дьявол! В таком состоянии он и встретил меня, странного студента, который трется с непонятным интересом у пресловутой «таблетки», да еще и в поздний час. Как только я цел остался – неизвестно…
В общем, ничего из выше рассказанного я, разумеется, пока еще тогда не знал.
Да, собственно, и знать ничего не мог в тот самый момент, когда увидел протянутую ко мне руку и услышал:
– Зови меня… Аниськин.
Не знал, но руку все же пожал.
Видимо, почувствовал что-то… шестым чувством.
Аниськин ведь!

Глава 10
Допуски и посадки

На следующее утро в технарь я шел налегке.
В смысле – вообще без конспектов, спасибо Аниськину. Понятно, что вчерашняя слежка должного результата не принесла. Мои надежды выйти на коварного похитителя священной тетради через Васю Кравсиловича накрылись медным тазом: когда мы с тезкой деревенского детектива после трогательного рукопожатия вернулись к углу театра – на «таблетке» уже никого не было. То есть абсолютно: ни бандита, ни бармена, ни… пафосного дядечки в длинном плаще и красивых штиблетах. Не было даже прохожих по причине позднего времени. Даже дождь закончился! А что, мочить больше никого и не надо уже…
На мой вопрос Аниськину, а не Трафарет ли это чуть ранее осчастливил нас своей персоной, он только плечами пожал. Разговорчивый наш. Будто бы именно я этого Трафарета домогался, как одержимый.
Вообще у меня сложилось впечатление, что этот горе-детектив своего Трафарета и сам в глаза не видывал. А задвигал мне: «Я знаю… у Трафарета все такие… барыга…» Ох уж эти ментовские прихватки!
По-любому – плакала моя любимая тетрадочка горючими слезами.
О чем я с чувством и поведал новоявленному товарищу, возможно несколько сгустив эмоциональный фон своего многословного повествования. Да, впрочем, ему было по барабану – железный ведь дровосек. Да и не ему скоро выходить на сессию, как на поле Куликово: скоро битва с Челубеем, а у тебя голая задница вместо кольчуги – тут и ужасный конец, и ужас без конца в одном флаконе. Два в одном!
Край, короче…
И хоть я очень взрослый внутри – ничего спасительного в голову пока не приходило. Конспекты за неделю не восстановить: физически времени не хватит, даже если и от сна отказаться, и от приема пищи, и от естественных потребностей организма – всех разом.
Попадалово!
С такой вот чернотой в мыслях я и обнаружил на подходах к родной «мазуте»… Сашу Плана. В быту – Шуру Егорочкина. Самое интересное, что тут, на городской площади, он, скорей всего, поджидал именно меня! Хоть и старательно делал вид, что сей казус ну просто не может быть возможным: и повернулся ко мне вполоборота, покуривая безмятежно, и глаз свой шальной старательно прятал, вдумчиво и многозначительно рассматривая фотки на городской Доске почета. Нет же сейчас важнее дела!
Ну, коли так, вот и не буду его тревожить – мимо пройду…
– Эй-эй-эй! Караваев, стой!
– И тебе не хворать, Саша, – буркнул я, не останавливаясь. – Друзей рассматривал?
– Подожди! Фу-ух. Это… Каких друзей? А! Не…
– А я уж размечтался…
– Да нет, говорю. Просто… Тут я чего подумал… Как там наш… курсовик? Движется?
Ну, собственно, что-то подобное я и предполагал.
Справедливости ради нужно отметить, что в этом времени «социалистического застоя общественного самосознания» самые отъявленные балбесы, типа Саши Плана, все же значительно отличаются от балбесов двадцать первого века, и в первую очередь – невиданным чувством ответственности в вопросах собственной успеваемости. Думаю, причина прозаична: при Советской власти вылететь из техникума было так же легко, как пробкой из шампанского в потолок заехать – никто пыхтеть и удерживать не станет. Не успеешь булки расслабить, как снова окажешься в родной школе. Либо в ПТУ – и это уже в лучшем случае… хоть и позорно.
Стипендия опять же! Хочешь – получай, хочешь – не получай: завали какой-нибудь курсовик с зачетом и можешь снова садиться на шею папе с мамой. Обидно! Особенно если ты не очень богатый или не совсем из этого города. В смысле – иногородний. Саша, к примеру, и то, и другое: у него тут в городе дядька-пенсионер живет, который будет очень сильно не рад, коли племяша обесточат деньгами, или, к примеру, попрут из общаги… мокрыми тряпками. В дядину однокомнатную квартиру.
Вот Саша и сучит ножками как может.
– Курсовик, говоришь? – переспросил я с чувством светлой грусти. – Да… не движется он. Я это… техзадание в каморке оставил.
Между прочим – чистая правда.
Вчера в инструменталке я получил первый шоковый удар из предстоящей серии разочарований судьбы. Тут себя забудешь! Кажется, там, у окна, наш гроссбух до сих пор и валяется: когда я с Вовчиком перебрехивался по поводу шпингалета – шлепнул в сердцах фолиантом по подоконнику. Точно!
– А мы успеем? – не унимался План. – Сроки-то…
– Мы?
– Ну… ты. Я ж понимаю. Чертеж еще надо. Ты там что-то говорил… мол, план у тебя есть…
– Ты ведь не отвяжешься? Да, Саша? – вызверился я на сокурсника, уже приближаясь к техникуму: пару метров не дотерпел.
– А я че? Я ниче.
Вообще-то я не прав.
Однозначно. Неадекватно реагирую. Несправедливо к милейшему парню Саше. Это, скорей всего, во мне черная досада квакает: приставка похищена, конспект подмочен, еще один конспект… вообще отобрали. И, видимо, с концами. Саша еще этот… пристал, как банный лист к заднице.
Квакает?
– Слушай анекдот, Шурик, – попытался я смягчить собственную необоснованную грубость, дергая на себя тяжеленные двери парадного входа. – Всплывает бегемот из болота, на носу сидит лягушка. Сидит и бурчит: «Погода дрянь!.. Болото дрянь!.. Еще и пакость какая-то к заднице прилипла!»
Анекдот дурацкий, с бородой, но… борода родом из девяностых. Получается, в некотором смысле я – первопроходец. Должно в масть попасть. Саша вежливо обозначил смех тремя похрюкиваниями – заметно было, что ему сегодня как-то не очень весело.
Не попал, стало быть, с шуткой.
И с намеком… тоже.
– Тут постой, – бросил я Сашке и нырнул в актовый зал.
Мы, работники культуры, предпочитаем не водить посторонних граждан в свои пенаты, хотя… удержишь их! В зале и правда – проходной двор. Наш очень хитросделанный завхоз, экономя государственные средства (неизвестно только на что), замок врезал только в одну дверь, ведущую в зал. В ближнюю от центрального входа. Второй же двери, той, что чуть дальше по коридору, достался лишь хлипкий шпингалет, прикрученный со стороны зала. Жалкий запор либо сам вечно ломался, либо злонамеренно вышибался посредством ноги, когда кое-кому лень было брать ключи от главного входа. А чаще всего мы просто забывали закрыть его изнутри – это ж в конец зала нужно идти! Эдакая даль.
Разумеется, об этом «дверном секрете» знали все студенты. И пользовались актовым залом настолько, насколько позволяли каждому фантазия и персональная испорченность: здесь жрали, спали, зубрили, бухали, девчонок щупали. Некоторые даже ночевать здесь исхитрялись – на полу между строенными креслами: общага же у черта на куличках!
Понятное дело – мы, музыканты все это пресекали, но… как-то без энтузиазма. Без души.
Я привычно оглядел зал и на этот раз никаких безобразий не обнаружил. Только дальнее окно было нараспашку: курили, заразы. Ну да там решетка. Закроет кто-нибудь. Поднялся на сцену, гляжу – дверь в подсобку за сценой тоже приоткрыта: наши уже на месте.
Вовка, Ромик, даже Сонечка здесь – вчера только вспоминали пропажу.
– Привет, бандиты музыкальные! Сонечка, тебя это не касается, тебе интеллигентное здрасте!
– Привет!
– Барев!
– Доброе утро, Витя.
– Сонечка, слыхала про горе наше страшное?
– Да, Вова рассказал, – равнодушно обронила Сонечка, бегая пальцами по клавишам не включенного в сеть электрооргана. – «Электроника» еще мокрая, боюсь включать.
– Мы не репетируем, – хмуро напомнил я, ощупывая свою первую подмоченную тетрадь с конспектами. – Тоже мокрая. Блин!
– Кто же это мог быть? – глубокомысленно произнес Ромик. – Думаю, кто-то из техникума.
Ромик – и «думаю»?.. Да-а, жизнь полна сюрпризов. Аналитик!
– Кто бы он ни был – гореть ему в аду!
– Каждый сам для себя прекрасный дьявол, – нараспев произнесла странная девочка Соня, продолжая мучить безответный синтезатор.
Я уставился на нее.
– И… что это значит?
– Не знаю. Слышала где-то.
И легкомысленное пожатие плечиком.
– А ты вообще каким ветром к нам, Сонечка?
– Вова звонил…
Ну конечно. Кто бы сомневался?
До чего дошел прогресс! «Вова звонил». Хотя из присутствующих именно у Микояна как раз домашнего телефона-то и нет. И то лишь потому, что угораздило его в частном доме жить. Все остальные продвинуты – законнектчены до безобразия. Правда, в этом времени лишь один я знаю, что означает сие нерусское слово.
– Что за пара сейчас? – спросил я то, что спрашивал у всех каждое утро.
Староста уровня «Бог»!
На этот вопрос отвечает… отвечает на этот вопрос… добровольцы есть?
– «Допуски и посадки».
Бинго! Впрочем, никто даже и не сомневался, что ответит Вовка – самый педантичный из нас. Хотя и не отличник. Отличник – я.
– Погнали! – Я было ухватил с подоконника ранее запримеченное техзадание, потом подумал и положил его туда же. – Пока не требуется. Так, пара через шесть минут начинается. Мне всех вас еще… того, посчитать надо. Староста я или погулять вышел?
Все зашебуршились.
– Соня, закроешь?
– У меня ключа нет.
– У тебя же… домашний подходит.
– Да?
Я вздохнул обреченно. Обморок на ножках.
– Поверь.
– Ладно…
– Ходу!
Нас сдуло.
Сашки Егорочкина в вестибюле уже не было.
На пару боится опоздать. Понимаю. «Допуски…» у нас ведет некто Штопор – сорокалетний вундеркинд с чудовищным характером. Сам маленький, хрупкий, но всю группу держит в ежовых рукавицах. Знаете чем? В жизнь не угадаете! Тотальной вежливостью, которую не устает демонстрировать окружающим тихим, еле слышным голосом. Брр… ужас какой. Хочешь, чтоб тебя все услышали, – говори шепотом! Вот мы и прислушивались, бледнея и потея…
Плюсом ко всем прелестям Штопора – абсолютная безжалостность в раздаче отрицательных оценок. Плюхи рассыпает – дланью не дрогнув и бровью не поведя. Как робот, равнодушно и совершенно безэмоционально. И… очень обильно. Как «Сеятель облигаций государственного займа» с полотен Остапа Сулеймана Берта Мария Бендер-бея.
Опоздать – значит самолично выстрелить себе в ногу.
Мы с грохотом обрушились по центральной мраморной лестнице – снизу вверх, ломая все стереотипы законов всемирного тяготения. Успели на гране фола: Штопора настигли и обогнали уже на подходах к аудитории – не считается, мы первые! Вовка и Ромчик ввалились внутрь, чуть не снеся могучими плечами хлипкую дверную коробку. Тут же бесследно растворились среди прайда местной студенческой фауны, вольготно расположившегося в ареале своего обитания.
Я же на свою беду вдруг затормозил и изумленно замер у самого порога, смотрясь, наверное, со стороны неумолимо приближающегося преподавателя парализованным сурикатом, разве что нестандартно крупных размеров.
Штопор, энергично работая лопатками, технично обошел меня за метр до финиша, скользнул мертвым взглядом по моей обреченной фигуре и пропал в квадрате света. Мечтал там уже, наверное, как вонзит сейчас в опоздавшую жертву свои ядовитые вундеркиндовские жвалы. Паучище!
Допуски, блин, и посадки.
Вот и не вписался я в допуск и поэтому совершил аварийную посадку – безнадежно прикипел к полу, беспомощно хлопая глазами в сторону гражданина, который у противоположной стены коридора с интересом разглядывал на стенде изображение огромного подшипника качения. В разрезе четвертью.
Картина, что называется… «И снова Анискин».
Ремейк.
Как он меня нашел?

Глава 11
Друзья-козлы

Еще оставался призрачный шанс безнаказанно вернуться в аудиторию.
Последний. Один на тысячу. Говорят – повинную голову меч не сечет. По крайней мере, не сразу и не насмерть. Дольками. Колечками. Максимум – схлопочу от Штопора жирную «пару» за демонстративную борзость. Эту беду еще как-то можно пережить…
Только всем известно, какими «души прекрасными порывами» да вящими намерениями благости вымощена дорога в геенну огненную. И… «каждый сам для себя прекрасный дьявол». Ведь так, Сонечка?
Особенно когда кругом такие вот искушения:
– Конспект свой хочешь вернуть?
Так.
С хрустом откинуты с лопаток крылья ангельские. Аки хвост у ящерицы. Прощай, Штопор. Или… до завтра, дорогой мой преподаватель информатики. Сутки для приговоренного к казни – это же огромный срок!
– Допустим, – сказал я чуть просевшим голосом, стараясь сильно не выдавать собственных эмоций. – Вообще-то там аж шесть конспектов в одной тетрадке… Ты как меня нашел?
– Пойдем. По дороге расскажу.
Мы степенно спустились на первый этаж, хотя мне страшно хотелось прыгать вниз через три ступени. А то и через четыре…
И это при наличии в голове пятидесятилетних высокосознательных мозгов!
Вышли на площадь.
Синхронно поежились. Проклятый ноябрь. Холодно! С моря мощно тянуло сырой промозглостью, а я, как на грех, сегодня без головного убора, если так можно обозвать некий аксессуар, призванный греть мое натруженное чело с недавнего времени.
Дело в том, что я по возможности всячески избегаю носить на голове белесый «петушок» мерзкого вида, который по этим временам считается жутко модным прикидом. Особенно если надеть его вместе с шарфиком такого же мерзотного цвета и дутыми «алясками», в которых ногам почти всегда сыро из-за чрезмерной герметичности этой модной конструкции. Такой молодежно-экстравагантный ансамбль составлен персонально для меня моей девушкой Викой, которая в качестве поддержки, и дабы я не ныл, одевается точно так же. Унисекс, стало быть: два чуда в «петушках» и шарфиках на тонких джинсовых ножках, обутых в гипертрофированно раздутую обувь. У меня – ультрамаринового оттенка, у нее – цвета блошиного брюшка. Это чтоб понятно было, кто мальчик тут, а кто девочка.
Мальчик – в голубых сапожках и с «петушком» на голове! Кто не понял.
Впрочем, общество пока не сильно испорчено уголовными миазмами – негативных ассоциаций по поводу «петушка», как правило, ни у кого не возникает. Тем не менее, если к вечеру я не планирую встречаться с любимой, – предпочитаю все же более традиционные одежды: кроссовки, джинсы и пушистую вельветовую курточку. Голова – пустая. В обоих смыслах этого слова.
Хотя именно сейчас в «петушке» было бы веселее.
Тоже – в обоих смыслах.
– Ну что, расскажешь чего-нибудь? – буркнул я на ходу, продолжая вздрагивать от холода всем телом, как конь по росе. – Где тетрадь?
– У Кролика, – односложно ответил Аниськин.
– А-афигеть! Как я сам не догадался? Конечно же! Всемирно известный пушной зверек, который любит воровать чужие конспекты. У какого, блин, Кролика?
– Есть такой нарик. На Частника живет, у Шестого бастиона.
– А… откуда ты…
– От верблюда!
Я прибавил шаг. Аниськин хоть и мелкий, а коленями при ходьбе работает, как дизель шатунами, – только в воздухе мелькают.
– А можно подетальнее?
– Ты сам его вчера описал. Мелкий наркоман из гальюна! Как раз – детальнее некуда. Мне осталось только в тех краях к знакомым мужикам заглянуть да поинтересоваться нариками с района. Их не так уже и много оказалось. По приметам совпало.
– Что за мужики? Менты, что ли?..
Аниськин поморщился.
– …в смысле… милиционеры?
– У тебя откуда такие задвиги по фене? Давно уже замечаю.
– Да уж… полдня всего знакомы, а он уже замечает.
– Мне и полчаса хватит.
– Говорю же – ментяра!
– Хорош! Не смешно уже. И… да. Наводку дал местный участковый. Фамилию назвать?
– Обойдусь.
– А я бы и не назвал.
Душа-человек!
Почему все менты такие злые?
А! Профдеформация: изувеченная психика, мальчики кровавые в глазах, друзья… козлы. Думаю, хорошо, что это все я вслух не произнес. Зачем травмировать тонкую ментовскую душу? И… мой собственный затылок.
– А меня как нашел? – не давали мне покоя лавры доктора Ватсона. – Раскроешь свой дедуктивный метод?
– Тоже мне секрет. У вас в вестибюле расписание висит – по группам и кабинетам.
– А техникум, техникум как вычислил? Группу?
– Да ты сам вчера на «студента» отзывался. А по возрасту – восьмиклассник. Значит – или технарь, или фазан, пэтэушник. Для фазана лицо больно умное. Получается…
– И на том спасибо.
– Ага. Ешь. Получается… техникум. Основных у нас два, ближайший – судостроительный. Строительный сильно дальше, а студент – зверек ленивый, далеко ходить не любит. Ну а по группе… Ты вчера по конспектам убивался. Обмолвился, что типа курс выпускной, железку какую-то чертить надо. Понятно, что механик. Выпускных всего две группы на потоке: М-411 и М-421. У одной – физо на «Чайке», у другой – «Посадки» какие-то в двадцать пятой аудитории. «Двадцать» – значит второй этаж. Я туда и поднялся. А там ты… бегаешь наперегонки с каким-то очкариком. Кого сажать собрались, «посадки»? И на какой срок?
– Вам ментам… милиционерам – только дай кого-нибудь посадить!
– Я уже не мент.
– Фу! Какое грубое слово. Давно замечаю – неделикатный ты человек.
Он не ответил.
С невиданной скоростью добрались до Центрального рынка, но пересекать его почему-то не стали, как ожидалось; Аниськин внезапно свернул направо, в гору.
– Надо кое-что проверить, – буркнул он в ответ на мой недоуменный взгляд.
На подъеме справа тянулась оборонительная стена седьмого бастиона с бойницами для стрельбы. Я невольно загляделся: древнему укреплению навскидку – века так полтора, если мне память не изменяет, а блоки, вытесанные из крымбальского известняка, подогнаны друг к другу так точно, что до сих пор держатся без раствора. Умели же строить! Стена плавно без уступов повторяет крутой рельеф подъема, амбразур – штук сорок: через каждые пять метров, а смотрятся – как по линеечке.
По ниточке! Всегда восхищался.
И… что-то там Аниськин про другой бастион говорил, про шестой, кажется…
– А что ты проверить хочешь? – без обиняков спросил я его в лоб без надежды на ответ.
Ответил все же:
– Да странный адрес у этого Кролика: десятый дом на Шестой бастионной. Вообще-то мы смотрели на карте – нет там никакого жилья! Кругом склады ВМФ, подсобки разные, казарма разбитая за забором. Я там даже как-то бывал один раз наскоком – типичная свалка радиобарахла. Где там можно жить? В первую оборону там было самое серьезное в городе укрепсооружение. Вон та стенка справа была соединительной между седьмым и шестым бастионами.
– Да ты историк, Аниськин. Краевед. Превед, краевед!
– Бредишь, что ли?.. Просто хочу от этой стены пройти до адреса, может, какие жилые дома сейчас обнаружатся на месте старых бастионов. По карте не все понятно.
– А! Тогда ясно… что ничего не ясно.
Ясно стало потом.
Действительно, бывший шестой бастион в отличие от седьмого был неряшливо огорожен где современной бетонной стеной, где остатками древней известняковой кладки, странные проемы в которой местами тоже были заделаны свежим цементом. На отдельных участках прямо по старинной бутовой стене были нагромождены плиты из железобетона. А сверху до кучи еще и колючая проволока на стойках, загнутых вовнутрь.
Все по-взрослому!
Мы прошли по всей длине этого мрачного памятника надругательства над седой стариной и вдруг неожиданно в широкой нише обнаружили обычную деревянную дверь, вляпанную в совершенно обывательский заборчик из досок, выкрашенных когда-то половой краской. Понятное дело, сейчас облезлых до безобразия. Весь этот кошмар был затейливо декорирован чудовищно кривым деревом абрикоса, растущим снаружи справа от двери, густая крона которого живописала своей экзотичностью весь ужас сего архитектурного ансамбля. Нивелировала, так сказать, вопиющую убогость бытия местных аборигенов, если таковые вообще здесь имелись.
– Похоже, пришли, – сказал Аниськин. – Кажется, я понял, что это за адрес.
– И что ты понял?
– Прошу любить и жаловать – служебная жилплощадь ВМФ. Мини-общежитие, иными словами. Для персонала воинской части.
– Вон оно что! Так здесь же… сарай почти.
– Какая часть, такая и общага.
Дверь оказалась открытой.
И вела она не в дом, как ожидалось, а во внутренний дворик, залитый по грунту ноздреватым бетоном. Сверху на растяжках густо разросся очень старый виноград, даже без листьев создающий сумерки в этой «грусти мира». По периметру – миниатюрные мазанки из оштукатуренного известняка, одна на другую не похожа. На татарский манер: кухня-предбанник и одна-две жилых комнаты без запасного выхода. На вид – все коробки нежилые: где двери заколочены крест-накрест, где окна разбиты, где вообще стенки обрушены наземь.
Кроме одной коробки.
Той, что пряталась в самой глубине двора: там горел свет на кухне и слышно было, как гундосит телевизор.
– Встань ко второму окну, – шепнул Аниськин. – Если кто оттуда прыгнет, сразу бей в жбан. Не стесняйся. Умеешь хоть?
– Чего?
– Бить!
– Не знаю, не пробовал.
– Дал бог напарничка. Пошел! Да тише ты… пригнись.
Сам он открыто подошел к кухонной двери и вежливо в нее постучал.
Еще раз.
После третьего постукивания внутри раздался неразборчивый женский голос, по интонации и экспрессии которого хоть и с трудом, но можно было угадать что-то похожее на: «Кого там черти принесли? Вот сейчас выйду, отделаю сковородой. Ходит тут пьянь всякая, потом у людей лифчики с веревок пропадают. Сталина на вас нет…»
Впрочем… я мог и ошибаться: тема Сталина явно навеяна от нашего завхоза…
Аниськин, стоявший ближе и слышавший лучше, тем не менее продолжал вежливо вести свою светскую беседу:
– А скажите, уважаемая, Геннадий не дома ли сейчас?
Ага. Стало быть, у Кролика есть еще и человеческое имя! А интересно, какая у него фамилия? Наверное – банальный Зайцев. Или Зайченко…
Пока я гадал на кофейной гуще, абонент выдавал Аниськину очередную порцию необоснованных возмущений, разборчивость которых перестала мною идентифицироваться.
– …сам полюбуешься на эту тварь!
Это я расслышал, так как перед Аниськиным распахнулась все же дверь с предложениями посетить сей мир в его минуты роковые. Мой напарник исчез внутри, а я приник к грязному стеклу жилой комнаты, пытаясь хоть что-нибудь высмотреть. Ничего не видно. Только второе окно в стене напротив. Отсвечивает и слепит. Сама комната – в темной зоне.
– Студент!
Я вздрогнул.
Аниськин, совершенно не таясь, выглядывал из-за входной двери.
– Ты чего орешь? – сделал я «страшные» глаза.
– Нормально все, пошли.
Внутри такая же убогость, как и снаружи.
Даже не нищета, а просто… свинство кругом. Неужели трудно просто подмести пол? И стены отмыть от копоти? И шторы выстирать, чтобы вернуть им изображения ромашек на зеленом фоне? А точно там ромашки?
Как может народ так опускаться?
Слегка пьяная тетка внушительных размеров вызывающе рассматривала непрошеных гостей, уперев руки в сальные бока и раскачиваясь из стороны в сторону по все увеличивающейся амплитуде.
Ну и неряха!
Вот такие громче всего и верещат о своей бедности и незавидной судьбе. Мечтая, наверное, чтобы кто-нибудь еще более несчастный убрал за ними их фекальные образования да шторки постирал. Самим же… западло!
Тьфу ты! Со зла снова феня из меня поперла. Хорошо, что Аниськин мои мысли не слышит. Вон стоит в дверном проеме и… улыбается. Однако! Впервые вижу его таким веселым. Вчера не считается – там он был в образе приставучего бомжа и лишь притворялся веселым…
– Чего там? – брякнул я настороженно.
Похоже, не вышел еще из охотничьего азарта.
– Посмотри сюда.
Я заглянул в комнату.
Слева от входа кто-то спал на диване, отвернувшись лицом к стене. В семейных трусах и теплой осенней куртке в прегрязнейшем состоянии. Похоже, тип начал раздеваться снизу, но до конца свое дело не закончил.
А справа, на старинном комоде, в условиях жуткого хлама… не лежала, нет… валялась, брошенная небрежно так, что были заломлены страницы…
…моя драгоценная тетрадь!
Уф-ф…
Сбылась мечта идиота.

Глава 12
Практическая геометрия

Не пострадало мое сокровище.
Моя прелесть! Только слегка помялось.
Как раз в ней – курс «Допусков…» от Штопора и «Автоматы с микропроцессорами» от него же. А еще – «Судовые машины и механизмы», «Холодильники…», «Электрооборудование…», «Технология…» – короче, вся спецура в одном флаконе. В смысле в тетради.
Боже!
Счастье есть. Его не может не быть. А ведь надежд уже не оставалось!
– Слышь, студент. Потом полистаешь свою писанину, – вырвал меня из нирваны черствый Аниськин. – Глянь на это грязное тело. Узнаешь?
– А чего мне его узнавать? По тетради, что ли, не ясно?
– Не умничай! Все же посмотри. Может, твой конспект уже по рукам ходит. Ценность такая…
– Там не один конспект, там шесть…
– Да хоть двадцать шесть. Смотри, говорю!
Я уже вспоминал про друзей-козлов? Ох уж эти менты…
Хотя, справедливости ради, признаю – операция по возвращению священных манускриптов организована и проведена Аниськиным ну просто блестяще!
Мои аплодисменты.
– Конечно, он, – узнал я вчерашнего субтильного грабителя, когда тело развернули на спину. – Только сегодня он выглядит похуже. Зеленый какой-то. И слюни на бороде… Фу, гадость!
– Обдолбался просто.
– Он дышит вообще?
– Как насос! Ты за него не переживай.
– Парню явно хреновато…
– Не обольщайся. Ему сейчас даже лучше, чем нам. По крайней мере, не холодно.
– Что-то мне не завидно совсем.
Я брезгливо поморщился и отошел. Стал более внимательно разглядывать комнату.
Ну и интерьерчик! Потолок серый – годами не белили, стены выкрашены темно-зеленой масляной краской, штукатурка местами отваливается, обнажая косую дранку. Разруха и убогость. Грязь. Хлам. Бардак.
Ну как же до такого можно опуститься человеческому организму?
Забавно, что все элементы мебелей – кровать, тумбочка, табуреты – как это ни странно, армейского, пардон, флотского артикула. На сиденьях табуретов, к примеру – вырез по самому центру квадрата. Для ладони. Это, если кто не знает, нужно, дабы переносить сию крайне необходимую для войск амуницию всего лишь одной рукой. Типа не выпуская из рук боевого оружия! Перенес, сел и стреляй себе дальше…
Смешные они… военные. Как дети малые.
А этот полуживой типус в трусах и куртке, значица, – из семьи гражданского персонала местной войсковой части. Я теперь даже вижу через второе засаленное оконце эти руины былого порядка – ошметки краски на бордюрах, вкопанные в грунт и покосившиеся вдоль густо заросших газонов баллоны из-под кислорода с наваренными на них кусками якорной цепи, трогательные стенды по строевой подготовке вокруг разбитого плаца, ржавые и кривые. Даже зеркало вдали блестит, смущая публику отбитыми углами.
Да уж…
Насмотрелся я на такое в девяностые.
Только ведь сейчас – середина восьмидесятых! А за окном – на́ тебе: родной бардак из будущего. Странно.
– А почему тут такая разруха? – спросил я Аниськина, не удержался. – Считай, центр города. Воякам что, не нужна эта территория? Так отдали бы людям. Нахватали, блин, земель…
– С чего бы это они ее отдадут?
– Ну, так… под застройку… частникам.
– Ты с какой луны сюда свалился? Это вообще-то земля флота. На веки вечные. Кто ж ее отдаст? И как?
– Ка́ком кверху, – огрызнулся я, сам понимая глупость своего вопроса. – Как-нибудь.
– То-то и оно, что… «ка́ком».
До перестроечной конверсии советской «оборонки» еще лет десять. А до оголтелой распродажи военных вкусняшек – без малого четверть века. Тогда «ка́ком» пойдет и земля, и строения, да и… техника военная расползется по всему миру за гроши.
Чего я бегу впереди паровоза? И какое мне дело до убитой части?
Аниськин тщательно ощупывал кроликовскую куртку, пока хозяин продолжал балдеть на диване, пуская под нос пузыри через ротовое отверстие. Делом человек занимался, а не витал в философских сферах, как некоторые. Имеется в виду Аниськин. Впрочем… Кролик тоже не скучал.
– Ты что у него ищешь? Ведь нашлась уже тетрадь!
Бывший мент выразительно глянул в мою сторону. Кажется, я опять где-то тупану́л.
– Вот это, например.
Он ловко бросил в мою сторону бумажный пакетик.
Я не поймал. Поднял с пола.
– А что это?
– А ты разверни. Только не просыпь, ловкий ты наш.
Какие-то кристаллы, похожие на канифоль. Только… почему-то грязно-бирюзового цвета.
– Наркотики, что ли?
– Винт.
– Что?
– Первитин. Они его еще дурбазолом кличут. Марцефалом еще…
– Ничего себе! А ты… в теме.
Он горько посмотрел на меня.
– Пришлось…
– Извини, друг. Слушай, а где они эту дрянь берут?
– Варят.
– Как это?
– Капли знаешь от бронхиальной астмы – «солутан»? Чешские.
– Э-э… нет, наверное.
– Из них химичат, – рассказывая, Аниськин продолжал споро ощупывать полуживого наркошу. – С йодом мешают и что-то там еще: марганцовка, ацетон, уксус. У каждого придурка своя формула. Недавно стали отечественные капли скупать. От насморка – эфедрон. Массово тянут. Уже всё, в аптеках не купишь. Насморком лучше не болеть: все капли пошли на резину.
– Какую резину?
– Такую же, как и дурбазол. Шифруются они так. Резина, мулька, болтушка, скорость, порох – как ни назови: дурь, одним словом.
– Так этот… Кролик… тоже варил… э-э, как его… винт? Дурбазол?
Аниськин перестал обыскивать тело и шагнул к окну, что-то рассматривая на свету.
– Что ты говоришь?.. А! Да нет… Сам он не варил. Мозгов не хватит. Образования. И оборудования… тоже.
– А кто тогда?
Он повернулся ко мне и показал сильно измятый тетрадный листок, растянув его двумя руками.
– Что видишь?
– Вензель какой-то. «К» и «Т», кажется. Переплетенные буквы. Красиво так… как граффити.
– Чего? Как что?
– Не бери в голову.
– Тебе в этой мазне ничего не кажется странным?
– Ну… вроде как лепестками нарисовано… кусками.
– Трафаретом!
– Что это значит?
– Если «лепестки», как ты назвал, вырезать лезвием, листок не развалится. Прикладываешь его к любой поверхности и шлепаешь поролоном краску…
– Да понял я, понял. Не тупой…
– Не тупой?
– Да пошел ты! А что буквы означают? «КТ»?
– «Кооператив трафаретчиков».
– А что это знач…
Я не закончил.
Потому что Кролик, только что валявшийся на диване беспомощной рухлядью, вдруг резко вернулся к жизни, дико зарычал и, словно чертик из табакерки, вскочил на свои голые ноги, бешено озираясь вокруг. А в следующую секунду он бросился на Аниськина.
А меня… снова оглушила мертвая тишина.
И снова все замерло кругом. Как у мадам Тюссо.
Как чуть раньше – в общественном туалете у Артиллерийской бухты.
Как в моем болезненно воспаленном воображении, где время от времени в странных позах замирают несуществующие образы. Дикие фигуры.
Особо нереально выглядел Кролик: распластав полы куртки и поймав семейниками восходящие потоки воздуха, он завис в пространстве в стремительном прыжке, касаясь дивана лишь носком правой ноги. Тут уж точно нет никакой речи о законах физики. Кажется, я где-то видел приблизительно такую же позу: в статуэтке то ли Гермеса, то ли Меркурия, где античное божество очень похоже прыгало вперед, чуть касаясь ногой бронзового шара. Только вот у той фигуры не было в левой руке… ножа.
Ножа?
Опять нож?!
И я… опять в ступоре. И руку ломит в месте грядущего через десятилетия шрама. А не связаны ли вместе эти странные явления? Нож мелькнул – и я в осадок! С болью в месте предстоящей дырки в руке. Ну и закономерность. И… прям самое время для вдумчивого околонаучного анализа.
А что со второй фигурой?
Аниськин в отличие от повисшего в воздухе Кролика стоял спокойно, продолжая демонстрировать мне растянутый в ладонях бумажный листок. Голова лишь чуть повернута вправо. Это он как начал оборачиваться на шум и рычание с дивана, так и замер вместе со всеми присутствующими. Я вдруг с ужасом рассмотрел, что нож, зажатый в руке летящего Кролика, нацелен точно в голову моего напарника. Или в шею – с поправкой на искривление траектории из-за силы всемирного тяготения. И расстояние от пункта «А» до пункта «Б»… точнее, от пункта «Н» до пункта «Г» – всего каких-то полтора-два метра.
Это… полсекунды полета! Кролячьего.
Чертов Багс Банни. Crazy rabbit!
Я медленно холодел от ужаса. Во имя спасения Аниськина ничего с лету в голову и не приходило.
Шагнул было вперед – резко загудело в ушах, а тело стало наливаться мертвенной свинцовой тяжестью. Еще шаг, как в густом сиропе – шум стал невыносим, а в глазах потемнело так, будто я оказался на глубине метров в десять, и у меня в легких закончился воздух. И действительно – дышать стало невозможно: в гортани спазм, а грудную клетку скрутило судорогой. Да я ведь сейчас задохнусь, так и не дойдя до этой живописной парочки! Всего-то каких-то три метра…
И… я сдал назад.
Как вынырнул спасительно из болезненной патоки, беспомощно хватая ртом воздух. И тут же остро почувствовал, что истекают последние мгновения нашего общего тайм-аута. Вместе… с последними мгновениями жизни бывшего милиционера Аниськина, моего нового доброго знакомца. Вовсе и не козла. Достаточно еще раз шагнуть… задом. И все! Может, не насмерть получится? Ведь лезвие не обязательно же попадет именно по сонной артерии? Может, и успеют спасти бывшего участкового. Блин, а как отсюда «скорую»-то вызывать? Ведь в этой горе-части должен же быть телефон! Охрана, дежурный, хоть что-то из коммуникаций…
Боже, о чем я только думаю?!
Да он же умрет меньше чем за минуту! А мне еще с бешеным Кроликом сражаться – с голыми руками против ножа.
В панике взгляд упал на уродливый армейский табурет.
С пазом для ладони.
Я инстинктивно потянулся к нему, когда меня с силой дернуло назад, и… тайм-аут закончился.
Щелчком!
Я вдруг обнаружил, что прежние обстоятельства, неумолимо ведущие нас к кровавой развязке, уже вовсе и не так бесперспективны! Просто из пункта… «С» (пусть это буду я собственной персоной)… к середине отрезка «АБ» (между Аниськиным и Кроликом)… в пространстве, несколько захламленном, в отличие от идеалов гражданина Эвклида, летел объект… «Т»! Видимо, я в слепом отчаянии от собственного бессилия метнул-таки зачем-то зацепленный мною в последнем порыве табурет, даже, собственно, никуда и не целясь особо. И летело это орудие пролетариата из стройбата почему-то конкретно в определенную точку – куда-то рядом с головой Аниськина. Похоже, мой персональный внутренний компьютер и мое шестое чувство решили, меня не спрашивая, что сейчас именно там и окажется нож, зажатый в кулаке взбесившегося от допинга наркомана.
И табурет… действительно попал туда, куда и требовала эта нехитрая задачка по геометрии!
Чудом.
В руку!
Финка, выбитая из Кроликова кулака, полетела куда-то под окно. Пропеллером. Полоумный наркоша с грохотом обрушился на грязный пол, по-волчьи воя от боли. Потом так же резво, как и прыгал с дивана, вскочил и… вдруг метнулся в окно. Ласточкой! Практически без разбега и не переставая выть. Сметая на пути своего самоотверженного полета и грязное стекло, и расшатанную раму, и даже кусок ставней, неожиданно оказавшихся снаружи. Я видел, как он там совершенно невредимый вскочил на свои голые и жутко кривые ноги, зыркнул в нашу сторону пустыми зрачками величиной с радужную оболочку и рванул зигзагами в направлении разрушенной казармы.
Догнать нереально.
А Аниськин… наконец-таки развернул голову в сторону дивана. Куда и планировал ранее. Вот только там уже никого не оказалось. Как на грех.
И кто тут из нас тупой?
Он внимательно рассмотрел диван, потом снова повернулся ко мне. Медленно. Заржавел, что ли, железный дровосек?
Постояли молча, моргая от пыли.
Затем он вздохнул с надрывом и произнес глубокомысленно, медленно выговаривая каждое слово. Прозвучало неожиданно, хоть в данной ситуации и некоторым образом комплиментарно для меня:
– Ну, студент, у тебя и реакция!
Да уж. Сам в шоке.
Впрочем, и на том спасибо.

Глава 13
Мои соболезнования

Аниськин сам вызвался проводить меня до техникума и… почти всю дорогу молчал. Составил, что называется, компанию.
Переживал, надо думать.
Не таким уже и железным оказался наш сказочный дровосек – остались у него еще где-то глубоко внутри человеческие нервные окончания. Он шагал слева на полкорпуса позади меня и болезненно размышлял, до предела погруженный в свои невеселые мысли: иногда делал непроизвольные жесты, будто возражая внутреннему собеседнику, пожимал плечами, закатывал глаза и чесал в затылке. И это только те телодвижения, что я смог засечь, оборачиваясь время от времени и искоса посматривая в его сторону.
Ну и выразительная жестикуляция у человека!
Обратный путь мы совершали уже по «человеческому» маршруту. Без аутентичных заворотов: дошли до самой макушки холма, где находится знаменитый продмаг в малюсеньком домике на высоком цоколе, тот, что на перекрестке двух спусков, и от него направо вниз – прямиком по Генерала Петрова аж до Комсомольского парка. Так и быстрее, и оживленнее, больше прохожих. Да и асфальта больше на маршруте.
Серая небесная хмарь неожиданно стала стремительно рассасываться, и на землю со всего размаху брызнуло солнце!
Так оно и правда существует?
Солнечный свет оказался горячим и ослепительно ярким. С непривычки, думаю. Мне вдруг пришло в голову, что всего лишь месяц назад я еще вовсю купался на Хрусталке, несмотря на октябрь: прыгал с друзьями с бетонки, «глушил шляпы» и ловил вертких девчонок, дабы скинуть негодниц в воду.
И это при том, что своя дома сидела. Тошка-Виктошка.
Несмотря на мои уговоры, она все же бросила техникум и вернулась доучиваться в школу: в свой родной 9 «А». Понять ее можно – тревожные события трехлетней давности не прошли для нее даром. Зато сейчас она уже на первом курсе приборостроительного института. Такой вот обгон на вираже: в технаре же учиться четыре года, а школу до аттестата можно закончить за два. Еще неизвестно, кто из нас выиграл больше. Точнее… понятно, что она.
А еще мы… не очень друг с другом ладим.
Но это уже совсем другая история…
– Присядем? – прервал обет молчания Аниськин.
До парка дошли? Я просто в размышлениях о подруге несколько отвлекся от действительности. Что ж не присесть? На солнышке-то…
– Давай.
Уселись на широкую лавку у фонтана с ангелочками. Аниськин как-то нервно закурил, глубоко затянулся и замер. Потом долго выпускал тонкую струю дыма, внимательно рассматривая тлеющий кончик «беломорины».
– Послушай, студент… э-э, как тебя… Витек. А ты ведь мне только что жизнь спас. Понимаешь?
– Пользуйся на здоровье, – отмахнулся я легкомысленно, – э-э… Игорек.
– Подожди! – поерзал он на деревянных рейках. – Я серьезно. Видишь ли, такие полеты, что исполнял там Кролик… они… я знаю, чем они обычно заканчиваются. Повидал на своем веку. А ты… из безнадежного положения… табуретом… как это вообще? Как это у тебя так получилось? Да ты бумажку брошенную прямо в руки до этого поймать не смог… Как?
– Вот так. Озарение накатило. Вдохновение.
– Да уж…
Не объяснять же ему, что я умею… выпадать в осадок время от времени? При виде ножа. Или по другой какой причине – еще не разобрался. Да какая ему, на фиг, разница? Расскажешь – жди санитаров из дурки. Аниськин – он дядя конкретный, без фантазии. Во всяком случае, как мне кажется.
И вообще… с этими разговорами.
У меня же технарь!
Понятное дело, на пару «Допусков…», где буйствовал Штопор, я безнадежно не попадаю. За это будем завтра ответ держать. На его же «Автоматах с микропроцессорами». Расскажу ему какую-нибудь фишку из «Майкрософта» – ребята через год в ноябре операционку будут запускать с графическим интерфейсом, а компьютерный фанат Штопор об этом ни в зуб ногой. Это же начинается… эра Виндоуз! Есть, короче, тема для отвлеченной беседы. Споемся…
Следующая пара – политэкономия. На нее могу еще успеть. Наука, конечно, не такая серьезная, как спецура, но… лучше не прогуливать: в январе экзамен. А посему… есть смысл сворачивать наши душеспасительные беседы.
– Пойдем? – Я наклонился типа встаю. – Там у меня в технаре… Саша Егорочкин. Тоже… наркоман местный. Якобы…
– Подожди.
Я с досадой откинулся на спинку лавки.
– Жду.
– Этот Кролик…
– А какая, кстати, у него фамилия? – нетерпеливо перебил я Аниськина. – Зайцев? Зайченко? Или… Кроликов? Что совсем уже…
– Подплете́нный.
– Не понял, – потряс я головой. – Кто подплетенный? И чем?
– Фамилия у него такая: Подплетенный. Польская. Геннадий Матвеевич Подплетенный.
– А-а… при чем тут Кролик?
– Ни при чем. Так вот… этот Кролик… он ведь не просто так на меня прыгнул. Он, как мы зашли, скорей всего, при сознании был. Все время, что мы там возились. Притворялся, значит. А как достал я у него бумажку с трафаретом да тебе стал показывать – тогда и прыгнул, зайчина позорная. И бил ведь, гад… на поражение! Если бы не… озарение твое.
Я вздохнул.
Политэкономия! Хочу к тебе. Как там поживает без меня структура себестоимости? Не забыт ли опрометчиво коэффициент амортизации основных фондов при начислении стартовой цены товара?
– А что это за «Кооператив трафаретчиков»? – все же решил я поддержать разговор. – «КаТэ»? Откуда ты про него узнал?
Аниськин помрачнел.
Отвернулся даже, всем видом показывая, что не очень-то и желает поддерживать дальше эту неприятную беседу. Ну вот и славненько…
– От дочери.
Я, готовый было резво спрыгнуть со скамейки, с трудом остался в сидячем положении.
– Чего-чего? От дочери? Так ведь она у тебя…
Я получил в ответ такой горький взгляд, что сразу же заткнулся.
Ну да. Кто сказал, что его дочь безмолвствовала до самой смерти? Наверняка раньше обмолвилась…
– У нее этот вензель, ну… трафарет с буквами… вот здесь появился, на водолазке, – он машинально похлопал себя около левой ключицы. – Маленький совсем рисунок, сантиметров пять. Незаметный. Голубой гуашью по синей ткани. Если не присматриваться, даже не видно. А жена заметила. Лиза. Она деликатная очень… была. Тихая. Попросила меня с дочерью поговорить. Ну типа зачем вещи портить и все такое прочее. А Машка… она тогда смеяться начала. «Угадай, – говорит, – что означает!» Я ей: «Крымское телевидение», «Красный текстиль», «Камерное трио»… ерунду всякую, а она еще больше смеется. Устроили, получается, викторину. И как бы между весельем дочка и оговорилась: «А почему не «Кооператив трафаретчиков»? Чем он хуже «Клуба таксистов»?» и снова хохотать… Так я ее и не отругал тогда, как… Лиза просила.
Он помолчал.
– А что значит это… словосочетание? – не выдержал я паузы. – Ведь… нет в природе такого кооператива.
– Наверное, нет, – согласился он. – Я тогда просто на ее слова внимания не обратил. А… через неделю Машка… она… Ее последнее слово в больнице было – «трафарет». Думал, бредит. А про «кооператив» дошло до меня только через год. Когда… пить бросил.
Даже слово «умерла» избегает!
Тот случай, когда время – очень хреновый доктор. Даже представить трудно, каково этому мужику. И… я ведь не чурбан какой бесчувственный – а плевать на эту политэкономию со всей ее себестоимостью!
– Расскажешь о дочери? – попросил я его мягко.
– Расскажу.
И его прорвало. Часа на полтора как минимум.
Кусок его истории я уже описывал – и про Сеньку Прыща, и про борьбу греко-римскую, и про беду, которая одна не ходит. Хотя рассказывал он гораздо больше. И доверительно: о том, что не для всех…
Потом он как-то резко и нескладно оборвал свой рассказ практически на полуслове, закурил и снова замолчал. На этот раз надолго. Я вдруг почувствовал страшную неловкость от происходящего между нами. Он душу передо мной, щеглом, наизнанку вывернул, а я ни слова в ответ. Да и что тут скажешь? Стандартное «сочувствую»? «Мои соболезнования»? Или: «Держись, чувак. С кем не бывает?»
Как же все это… по́шло!
И лживо, хотя я реально и сочувствую ему, и мне действительно очень жаль его дочь. Просто… иногда слова, даже правильные, бывают лишними. И пустыми.
Но что-то сказать, в конце концов, все же надо?
По крайней мере пока не стемнело вокруг. Ведь сидим же и дуемся друг на друга, как два мыша на крупу…
– Слушай, а я это… Я ведь из будущего.
Ни хрена себе разговор поддержал! Сам того не ожидая…
Он медленно повернулся ко мне.
– В смысле?
– В коромысле. Буквально из будущего. Из две тысячи пятнадцатого года.
Что называется, нашел подходящие слова для сочувствия. Ох уж эти мужики!
Он усмехнулся.
– Ну и… чего там? В будущем?
– Люди там. Разные. И голубые и красные. Живут-поживают, добра наживают.
– Это ты мне… байку сейчас рассказываешь? Сказочку?
– Да уж… по-другому и не назовешь. Только не сказка это. Быль что ни на есть самая настоящая.
Он развернулся ко мне уже всем корпусом.
– Постой-постой. Две тысячи пятнадцатый… Это… через тридцать лет, что ли?
– Ну.
– И что, коммунизм построили уже?
Я хмыкнул.
– Боюсь тебя огорчить…
– Значит, нет. Так… А ядерная война была? Или идет уже?
Настало время мне с удивлением на него уставиться.
– А ты что… так сразу мне и поверил?
– А ты врешь?
– Э-э… нет.
– Вот видишь? Значит, правильно, что поверил.
– Ну…
Он ненормальный?
А если бы я сказал, что с Марса прилетел? «А ты не врешь?» – «Ей богу, с Марса!». «Тогда ладно. Приветствую тебя, брат марсианский!» Это наивность или сумасшествие? После всего им пережитого… я бы даже и не удивился, если б дядька тронулся головой.
– А как там милиция? – продолжал он пытать меня на полном серьезе. – С преступностью как?
– С преступностью хорошо. С милицией… плохо.
– Как это?
На языке вертелась история про «ка́ком кверху», но сегодня я ему уже ее рассказывал. Поэтому сказал просто:
– Преступность растет. Невиданными темпами. Милиция… переименована в полицию.
– Вы совсем там, что ли, с дуба рухнули?
– Полностью с тобой согласен.
– Ну вы даете!
Я вздохнул.
– Если бы только это…
– Подожди!
Он вскочил со скамейки, огляделся вокруг.
– Чего ты? – встревожился я. – Санитаров выглядываешь?
– Пойдем.
– Куда?
– Тут кондитерская на Большой Морской есть хорошая. Попьем кофе с эклерами. Поговорим. Угощаю, студент.
– С чего такая щедрость?
– Ты мне жизнь спас, это во-первых. И рассказать должен очень много, это во-вторых.
– А ты прям точно ни на йоту не сомневаешься в моих словах?
Аниськин усмехнулся.
– Витек! Я же мент, как ты и сам говорил. Я вранье холкой чувствую. Всей своей шкурой. Все, что ты мне сейчас наворотил, – по подаче очень похоже на правду. Хоть мне самому и дико в этом признаваться. Так не врут! Поэтому мы сейчас сядем в кофейне, угостимся пирожными и ты выложишь мне все, что знаешь про эти грядущие тридцать лет. От и до.
– А зачем тебе?
– Чтоб понять: или ты искусное брехло, которых свет не видывал, или… ты действительно из будущего. Что… тоже не фигово по нашим меркам. Пошли, друг.
– Ну… пошли, коль не шутишь.
Может, мне лучше было сказать ему: «Мои соболезнования»?
Теперь уж даже и не знаю…

Глава 14
Честная пирамида

– …как это: «деньги из воздуха»? Снова бредишь, студент?
– Не брежу, – невозмутимо ответил я, даже не уточняя, какой именно случай моего очередного бреда имел в виду Аниськин сейчас. – Простейшая схема добровольного изымания денежных средств у населения. Коих в мое время придумано великое множество. Помнишь, как у Остапа Бендера?
– Даже у материи есть закон: из «ничего» ничего возникнуть не может! – не успокаивался Аниськин. – А «воздух» в твоем изложении как раз это самое «ничто» и есть!
– Ты сам-то понял, чего сейчас сказал?
– Я-то понял. Это ты чего-то не понимаешь! Чепуху какую-то городишь…
– Хочешь, расскажу?
– Про что?
– Про то, как «делать деньги из воздуха»!
– Ну… валяй. Попробуй. Удиви меня неимоверно.
– Слушай же, – поерзал я, удобнее усаживаясь в неудобном кресле кондитерской. – Сколько денег ты получал, будучи участковым? Если это, конечно, не главная государственная тайна Страны Советов.
– Никакой тайны: оклад, плюс выслуга, плюс надбавки… чуток до двух сотен не хватало.
– Пусть будет двести, – расщедрился я. – А теперь представь следующее: заглянул к тебе сосед, очкарик из НИИ с зарплатой в семь червонцев, и хвалится, мол, подработку нашел, десять целковых в день. Червонец! Причем без отрыва от его любимой работы в какой-нибудь лаборатории, где он вонючие пробирки моет день-деньской из-под разной там плесени. Сколько у него в месяц получается от этой подработки?
– Ну… десять на тридцать… триста, триста десять. Если не февраль…
– Да хоть бы и февраль! Все равно больше, чем твои двести. Неслабо?
– Ну так. Неслабо. И что за подработка?
– Правильный вопрос. Его ты тихо и задаешь счастливому соседу, крича про себя во весь голос: «Как? Почему? А как же я? Я ж не хуже? Тоже хочу!» А сосед и говорит: «Готов с тобой поделиться, мой добрый сосед, своим интимным секретом». И рассказывает следующее. Мол, помнишь, соседушка, бабка моя померла в деревне Гадюкино да дом внучку оставила после себя древний. Ты, мол, помню, и че? Оказывается, что твой сосед за тыщу продать его умудрился, сам того не ожидая. Еще мотоцикл хотел купить, да всем вокруг об этом рассказывал. «Иж-Юпитер Спорт», подержанный. Так выясняется, хорошо, что не купил! В дело вложил.
– В какое дело? В долг дал? Под проценты? – предположил Аниськин. – Так это… тысяча… и десять рублей в день. Получается, процент в сутки? Триста шестьдесят пять процентов годовых? Ерунда. Так не бывает.
– А вот и бывает! – усмехнулся я. – И ты почти угадал. Только он не в долг свои деньги отдал, а вклад совершил. К примеру, в контору под названием «Честная пирамида», которая недавно открылась где-нибудь на Большой Морской, тут рядом с кондитерской, в людном и оживленном месте и, забрав у соседа его кровную гадюкинскую тысячу, выплачивает ему ежедневно червонец!
– Которых хватит всего на сто дней! Не поверю.
– Ты и соседу своему говоришь так же, мол, брешешь! А он: «Не веришь? Так положи в «Честную пирамиду» не тысячу, а… скажем, червонец. Каждый день будешь получать по десять копеек. На бесплатную мороженку. А стоху положишь – по рублю за сутки, как с куста. Можно уже и в ресторанчике харчеваться. Ежедневно. И на халяву!»
– И что дальше?
– Ты дядька недоверчивый, практичный, на пробу кладешь свои кровные десять целковых на этот странный депозит. А на следующий день получаешь на руки обещанный гривенник. Один процент с червонца. И на следующий день столько же. И на следующий, и еще, и еще. Через десять дней – у тебя уже целый рубль набежал! Все по чесноку: стабильность – наше всё. Одна лишь проблема: у тебя рубль, а у соседа – целая стоха! А у другого соседа, бухарика, к которому первый сосед, тот, что в очках, заходил после тебя, – уже полстохи: пять червонцев, да за красивые глазки! Что ты чувствуешь? Только честно?
– Досаду, наверное…
– Жабу ты чувствуешь у себя внутри, огромную пучеглазую жабу, которая сосет своим безгубым ртом твою больную печенку и спать не дает по ночам, квакая пронзительно. Но ты все равно не веришь, больно много жуликов повидал в своей жизни и знаешь почти наверняка, что эта контора, как ее бишь, «Честная пирамида» – это всего лишь очередные разводилы!
– Кто такие разводилы?
– Умиляет, что это у меня мент спрашивает. Разводилы – это те же жулики, только определенной масти. Мошенники.
– Так бы сразу и сказал! Статья сто сорок третья Криминального кодекса УССР.
– Я так и сказал. Дальше слушаешь?
– Слушаю.
– Тебе обидно, и ты пытаешься доказать соседям, что их обманывают, что червонцы им платят из тех денег, что они сами же и положили на вклад. И это, между прочим, святая правда. «Ага! – кричишь ты. – А вы попробуйте снять назад свои тысячи! Вам никто их обратно уже и не отдаст». Они пробуют, причем оба, так как ты был очень убедителен, и им… возвращают их денежки. По тысяче! Плюс к тому, что один уже заработал сто рублей, а другой – пятьдесят. Они уже в наваре!
– А как так?
– А так! Думаешь, только два твоих соседа деньги вложили? До них еще сотня умников принесли в «Честную пирамиду» свои кровные. Каждый по тысяче. И каждый уже заработал по стохе. А тут пошла чистая математика: сто вкладчиков по тысяче – сто тысяч. Так?
– Так.
– Ну и почему бы двум недоверчивым и не вернуть их деньги с этой суммы? Две со ста. В качестве рекламы! Чтобы остальные девяносто восемь убедились в честности конторы и покрепче насадились бы на крючок. Согласен?
– В принципе…
– В фигинципе! Считаем дальше: за десять дней каждый клиент получил по сотне, это десять тысяч в расход. Твои гривенники мы не считаем. Итого, чистая прибыль конторы – сто тысяч минус десять, минус две рекламных: восемьдесят восемь тысяч рубликов!
– Но ведь им ежедневно еще по червонцу каждому нужно выплачивать. Это – по тысяче в день! Хватит… всего на три месяца. Всего-то!
– Правильно. Именно так ты и продолжаешь убеждать своих соседей. Мол, девяносто дней пройдет, и кончатся ваши денежки. А сам на всякий случай кладешь уже не червонец, а… скажем, сотню с получки: по рублю в день – мелочь, а приятно. А если и сгорит – не так обидно, как тысяча. Положил и живешь себе дальше, дни считаешь, дабы правоту свою доказать честному народу.
– Ну, допустим, прошло девяносто дней и деньги кончились. Что дальше?
– Не допустим, а прошло, и именно девяносто дней. Соседи тобой предупреждены, сидят, трясутся, ждут судного дня и краха своих наивных мечтаний. К расчетному часу, скажем, к полудню на сто первый день бегут в кассу и… барабанная дробь… каждый получает еще по червонцу к тысяче, который один чуть раньше, другой на пять дней позже уже отбили! На руках по тысяче, на вкладе по тысяче и червонец – начало третьей тысячи. Да где ж такое в стране Советской видано?!
– Объясни, откуда деньги? Что-то тут не так.
– А кто сказал, что за три месяца в конторе так и осталась всего лишь сотня вкладчиков? А их уже… ну, пусть… три сотни! Посчитаем?
– Ну…
– Триста вкладчиков – триста тысяч сейчас в лапах мошенников. На первую сотню, с разбегом туда-сюда, сто тысяч уже ушло. Народ приходил неравномерно – еще пятьдесят тысяч откидываем. Остается половина, сто пятьдесят кусков! Ну, пусть… будет сто, пятьдесят штук дарю – на представительские, рекламные и накладные расходы. Форс-мажор, опять же, да пара недоверчивых, что вклады свои сняли обратно… Сто тысяч чистой прибыли!
– Но с них каждый день…
– Правильно! Каждый день на триста человек уплывает в общей сложности три тысячи. Сто кусков хватит на… э-э… два на ум пошло… ну, где-то на месяц. И что, ты думаешь, за четыре недели никто больше со своими денежками не придет?
– Наверное… придет.
– Умолять будут взять их в дело! А знаешь, кто первый прибежит?
– Кто?
– Ты!
– Почему это?
– Да потому что сосед-очкарик и сосед-бухарик поднялись на тысячу каждый, а ты… в лучшем случае на сто целковых. Тоже, конечно, деньги. Но на фоне твоих малобюджетных счастливцев… да ты себя поедом сожрешь. Без кетчупа. И любой бы сожрал. Потому что против вас работают два самых могучих рычага человеческой натуры: азарт и страсть к халяве. Плюс зависть к ближнему, алчность и леность – трудиться же не надо. В шахте горбатиться, хлеб растить и убирать и… страшное скажу, даже Родину защищать – не надо! У тебя и так все есть. А самое главное – думать не надо. Заведи только холодильник, чтобы жрать, и диванчик, чтобы спать. А главное – будильник, дабы к двенадцати часам в кассу не проспать ни в коем случае. А проспишь сегодня, так завтра уже два червонца получишь. Да ты хоть раз в месяц приходи – по триста целковых на нос. Все по-честному!
– А в чем подвох?
– Да в том, что за полгода ты уже привыкаешь к этой кормушке, хвалишь ее на всех углах, привлекая тем самым новых вкладчиков-доноров, и у тебя уже нет ни капли сомнений в твоем собственном правильном выборе. Ведь временем же проверено! На практике, так сказать. Вот же они, живые деньги – жгут ляжку и требуют следующих движений. И ты берешь и кладешь в контору вторую тысячу, а потом еще, и еще… Ты ведь самый хитрый!
– Так подвох-то в чем?
– Да-да, я помню. Подвох в том, что как-нибудь приходишь ты в контору на Большую Морскую за положенным червонцем, а то и тремя, а тебе их никто почему-то не выдает! А вместо вывески «Честная пирамида» там висит, скажем, «Бакалея». Или «Пиво, воды». Или даже… «Сдается в аренду».
– Так не бывает.
– Будет! Поверь. Конторы нет, а у тебя у них на вкладе – три тысячи кровных рубликов. Из которых лично твоя – лишь одна. И на кармане – последняя стоха, так как весь свободный нал ты каждый день норовил вложить «в дело». Ты же… бизнесмен, твою мать. Манагер продвинутый. Воротила финансовый, достающий легкие деньги из воздуха, как мохнатого кролика из цилиндра, что тот фокусник! Ты представляешь, насколько приподнялась контора «Честная пирамида», скажем, с пяти сотен вкладчиков? А с тысячи? А с десяти тысяч?!
– Чего-то я не все твои слова понимаю. Нал, манагер, контора поднялась…
– А и не надо! Бизнесменам думать вредно. Им нужно только… волосы рвать из всех мест, включая труднодоступные, да сокрушаться, какие нехорошие эти люди – жулики. И ведь себя винить эти «бизнесмены» будут в самую последнюю очередь! Кто признается в собственной жадности и тупости? Даже если и самому себе…
– Ты чего завелся-то?
– Ничего! А знаешь, что самое прикольное? То, что в конторе «Честная пирамида» на самом видном месте с самого начала висел плакат: «Мы вас обманем рано или поздно. Но пока это «поздно» не наступило, мы будем честно платить вам по проценту в день!» И если это кого-то и напугало, то только на пару дней. В течение которых твои конкуренты получили по два халявных червонца. А то и больше. Как же это трудно вытерпеть! Просто невыносимо. На третий день ты как миленький побежишь вкладывать свою тысячу! А через три месяца, если не раньше – вторую. Остановиться практически невозможно. Про золотую лихорадку в Штатах слышал?
– Слышал.
– Что-то очень похожее. И знаешь, будут те, кто даже реально отобьет свои деньги и поднимется. Самые первые, если азарт не сломает. Один-два на сотню. И то… лишь те, кто смог остановиться вовремя. А как тут остановишься, если товарищ продолжает увеличивать вклад и получает уже вдвое больше, чем ты? Втрое. Вчетверо. Ведь это… очень больно осознавать. Ничто так не печалит глаз, как успехи товарища.
– У нас это не так…
– У вас врут. И всегда врали. Тебе ли, участковому, этого не знать? Ведь мы ж не в фильме про Анискина? За кумачовым фантиком – все те же хищные пасти, что и за бугром. К чести нашей любимой страны – все же на порядок меньше, но… они есть. И скоро их будет все больше и больше. Развалят Союз, что их суть звериную сдерживал, и увеличение пойдет в геометрической прогрессии. Достаточно будет только откинуть привитую с детства иллюзию добра и справедливости, надежду на честное общество всенародной любви и братства, которое все мы тщетно стремились построить…
– Не смогли значит… все же построить?
– Нет.
– Жаль.
– А мне-то как!
Аниськин помолчал, вращая в пальцах пачку «Беломора». Видимо, курить хотел. Очень. В кондитерской нельзя. Пока нельзя… по этим временам.
– Знаешь что?
– Что?
– Сволочи вы… все там в будущем!
– А то.
– И уроды моральные.
– М-да… Даже спорить не буду.
– Нелюди.
Как тут возразить? Прав Аниськин.
Вот так, собственно, и поговорили.

Глава 15
Рыбочайкоморская тема

В техникум, несмотря ни на что, я все же сегодня попал.
Правда, занятия уже закончились минут пятнадцать назад, и народ медленно расползался по домам и общагам. Около самого входа в стайке разношерстных поклонниц сочился харизмой неотразимый Ромик Некрасов. Рядом неподалеку скучал Вовка, уныло откусывая время от времени маленькие кусочки от пирожка какой-то тревожной колбообразной формы. Заметив меня, он вяло махнул рукой.
Я подошел.
– Будешь?
От странного коричневого цилиндра явно попахивало рыбой. Не тухлой, конечно, но… после кофейни, знаете ли, сильно контрастировало.
– Не хочу. Эклеров объелся.
Вовка прищурился.
– Ограбил кого?
– Угостили.
– Женщина? Эх, скользкая дорожка, Витек!
– Мужчина.
– Познакомишь? С хорошими людьми и дружить приятно.
– Посмотрим на твое поведение…
– Кто бы говорил! – Вовка чуть не поперхнулся рыбной начинкой. – Штопор двадцать минут нам рассказывал, как плохо живется группе, где старостой числится безответственный и недисциплинированный человек!
– А я с ним даже согласен. Прав преподаватель! Всем бы вам… поучиться ответственности.
– Кстати, о ней са́мой. Там тебя ждут, между прочим.
Почему я начинаю волноваться?
– И кто?
– Заходи, увидишь. Мимо пройти не получится. Не даст.
Я вздохнул с облегчением. Наверняка Сашка План.
– Вовка, не жрал бы ты эту дрянь… цилиндрическую! Схлопочешь синдром раздраженного кишечника, будешь потом гадить где попало.
– Самому не нравится, – вздохнул друг. – Так ведь всего десять копеек! У меня богатых знакомых не водится, между прочим. Ты разве что когда-нибудь богатым станешь.
Ага! Если самолично открою контору «Честная пирамида» на Большой Морской и буду грести бабло лопатой. Только… кто бы мне разрешил это сделать в данную эпоху? Впрочем, Вовке я ничего говорить не стал – хватит для меня на сегодня и одного ученика по политэкономии.
– После дождичка… – бросил я, уходя.
– Сегодня четверг, кстати, – донеслось в спину. – Дай миллиончик! Ну дай!
– Бог подаст. – Я отсек от себя неугомонного Вовку тяжелой входной дверью.
В вестибюле у актового зала тосковал Шура Егорочкин. Я же говорил?
Мой верный Санчо!
Не повезло тебе с Дон Кихотом – жутко безответственный тип. Хотя… даже хорошо, что у меня есть свой преданный оруженосец. Курсовую когда-нибудь надо же делать?
– Эй, Караваев! – Сашка засек цель и тут же напустил на себя грубоватой независимости. – Работать будем? Или снова балду гонять начнешь? Штопор сегодня, между прочим…
– Знаю! – оборвал я его. – На выход. Нечего тут прохлаждаться.
Сашка беспрекословно заткнулся и побрел к дверям.
Вот и правильно. Должен знать, кто в доме хозяин.
– Не туда, – велел я. – Пойдем через мастерские. Сюда нельзя. Там Микоян всех проходящих тухлятиной травит.
– Ага! – послушно изменил маршрут Егорочкин. – А что делать будем?
– Жди меня во дворе, а я заскочу в зал за техзаданием.
– С тобой можно?
– Посторонним вход воспрещен.
– Ну ладно. Ты только не долго там.
– Одна нога здесь, вторая… ты еще тут?
Сашку сдуло.
Итак, наша цель – добыть чертеж дизеля из архива.
И не просто какого-нибудь любого дизеля, а того, у которого параметры совпадают с исходниками из техзадания. Поэтому чертежный фолиант с цифрами на этот раз необходимо взять с собой. И… желательно не заходить по дороге в общественные туалеты.
Архив «Югрыбы» (в миру «Югрыбхолодфлота») – совсем рядом. На Кулакова. В четырехэтажном здании, которое украшено затейливыми абстракциями на рыбо-чайко-морскую тему – под каждым окном первого этажа. Сам этаж из-за высоких подвальных помещений – практически второй. У нас в городе многие дома так строят из-за отсутствия в окрестностях по-настоящему горизонтальных поверхностей: кругом горки, спуски, подъемы. Если не гряда, то лощина, если не холм – то обязательно найдется впадина. И непременно кривая, как… человеческая судьба. А главная наша бухта, что растянулась с запада на восток на добрый десяток миль, вся изрезана мелкими бухточками, заливами и лиманами – словно норвежский фьорд. Только в южном, менее суровом исполнении.
Неповторимая ландшафтная индивидуальность.
Мой город. Люблю его!
– Какой у нас план? – спросил меня… Саша План, когда мы через ворота вышли с промзоны техникума на Центральную площадь. – И куда мы так спешим? Ты ж специально пошел кругом, чтоб языками с корешами не цепляться?
Проницательный ты наш.
– Мы спешим в архив. И должны туда попасть до пяти вечера. До конца рабочего дня.
– А! Понятно. Попросим чертеж?
Я с удивлением посмотрел на своего оруженосца.
– Саша! А ты из какого города сюда поступать приехал?
– Ну ты даешь! Четвертый год вместе впахиваем, а он не знает.
– Так с какого?
– И не из города вообще… с поселка. Под Евпаторией.
– А! Вспомнил. Ты ж говорил. Удобное?
– Почти. Уютное! В принципе, это почти уже Евпатория. Мы с пацанами на велосипедах туда за… пивом ездим. Ездили… пока я не поступил.
Свистун.
На первом курсе – всем по пятнадцать, за редким исключением. А он, стало быть, уже все пивные точки в Евпатории объездил. Он такой же пивосос, как и наркоман. Любит же позаливать Шурик на экзотические темы! Марихуанист План. Свисток-Дудка.
– Так вот, Саша. В Евпатории, будь там какой-нибудь серьезный архив, возможно, тебе чего-нибудь и дали, если бы ты попросил. А у нас – что?
– А, понял. База флота? Типа шпионов все боятся?
– Дураков все боятся!
– Сам ты…
– Я не о тебе. Дашь дураку чертеж, а он возьмет и… курсовую по нему сляпает. Ту, что в свободном доступе в нашей библиотеке. Догоняешь, к чему клоню?
Видно было, что не «догоняет»: так все-таки дураки мы или нет?
– Конечно, догоняю. И… что?
Я вздохнул.
– Режим секретности у нас. Точнее, у них – во всех чертежных и архивных конторах. Тут надо думать, как все заслоны обойти. Соображай, пока идем!
Долго соображать Саша не любил.
– А давай спрячемся в архиве! Зайдем по какому-нибудь левому вопросу и между стендами заныкаемся. А ночью все перелопатим!
– Как вариант, – вяло поддержал я его. – Еще версии будут?
– А если мы типа с Орджо? С судоремонтного завода? Нет! Лучше с «Красных мастерских», что на Минке. Там же дизельный цех по ремонту, помнишь?
– Ну. Практика там была слесарная на третьем курсе.
– А помнишь Лариску-плановичку начальник цеха отправлял в архивы за чертежами?
– Что-то не припоминаю…
– Я помню!
Ах да! У Шурика что-то было с той чернявой Лорой.
– Ну и… давай-давай, продолжай.
– Вот и мы… скажем, что с «Красных». От Неклюдова. Так же фамилия начальника цеха?
Я с уважением посмотрел на Егорочкина.
– Слушай! А в этом что-то есть. Мы – типа практиканты. Вот вам, пожалуйста, студенческие билеты. Нас якобы тоже послали взрослые дяди за чертежами. Вот по этим самым исходникам. А мы, ослы, заявку-то и забыли! Какой с нас спрос? Студенты же!
– Ага! Э-э… чегой-то сразу «ослы»?
– Погодь! Остается только слезу пустить да тетеньку разжалобить: мол, нельзя возвращаться, хоть убей: строгий мастер забьет шпицрутенами на месте. Милости и пощады! Сжальтесь!
– Точно! А… что такое шпиц… труты?
– Не заморачивайся. Принимаем версию за рабочий вариант. И… хватит болтать. Давай вживайся в образ.
Мы нырнули в Одесский овраг и миновали неработающий фонтан с ангелочками, где давеча я пытался утешать пришибленного от предсмертного шока Аниськина. Расстались мы с ним как-то странно: ни телефонами не обменялись, ни адресами. Может, его испугали мои новеллы о будущем? И осторожный мент решил не связываться впредь со странным юношей с дикими фантазиями в голове. Подумать только – милиционеры вдруг в одночасье превращаются… в полицаев? В дурном сне не привидится!
И ведь правда – нарочно не придумаешь. Как я его хорошо понимаю!
Нашему поколению довелось столько глупости и маразма испытать на собственной шкуре, что ее толщине китовая акула позавидует. Одна приватизация через залоговые аукционы чего стоит! А программа «500 дней»? А перевод оборонки на «гражданские рельсы»? Тазики вместо ракет? А деноминация рубля? А нефтяная игла?
Тьфу ты! Не к ночи будет упомянуто.
Все! Хорош.
Я в восемьдесят четвертом, и эра глупости пока не началась еще. Хотя…
Вот будем честны перед собой – дураков уже и сейчас хватает! К примеру – Кролик. Шибко умный? А маман его? Гражданский, блин, персонал воинской части. Кем она там трудилась? Ведь не уборщицей же? В эту эпоху в воинских частях на полах «духи» умирают да «слоны». Гражданских не припахивают еще. Думаю, мамочка евонная завскладом трудилась, да там по дури своей и опустилась до скотского состояния. И сынка за собой потянула…
А Саша План?
Никого не хочу обидеть, но его тяга к околонаркотической романтике – тоже ведь не от большого ума? А ведь скоро Сашик отправится в народное хозяйство, станет элитой рабочего класса! А лет так через пяток начнет с себе подобными орать на площадях советских городов: «Долой коммунистическую хунту!», «Хотим обновленную Россию!», а чуть позже – «Мы не халявщики, мы партнеры!»
Спешу вас расстроить – халявщики вы.
И не очень далекие в интеллектуальном плане. Больше скажу – не злой дядя скоро развалит нашу страну, а наши собственные, нами же выпестованные и взятые на поруки исконные и родные… дураки!
Тунеядцы, паразиты и халявщики.
Эх… не вовремя отдал богу душу Ювелир. Слышите, Юрий Владимирович? Да-да, о вас говорят, товарищ Андропов! Как вам там, на том свете? Охреневаете, наверное, от нашего российского буржуазно-демократического беспредела двадцать первого века?
Думаю, не только вы один…
– Смотри, женская голова на доме! Это здесь?
Господи! И в лапы к этим людям скоро попадет моя страна!
– Не голова, а рисунок на фасаде. Причем мозаикой.
– Фу ты ну ты!
– И я о том же. Смотри – решетки слева. И в подвальном этаже, и выше. Где может быть архив?
– И там, и там.
– Ответ неверный. Первый этаж – более цивильный. Значит, там – бухгалтерия и касса. А в подвале – и вход отдельный, и решетки позорные. На́ тебе, боже, что нам негоже. Там архив. Пошли.
Не тут-то было!
На дверях в полуподвальной нише у правого угла здания оказался новенький навесной замок. Тьфу ты! Это ж эвакуационный выход. «Запа́сный», как его называют лица, близкие к военной непрошибаемой лингвистике.
Значит, парадного крыльца нам не миновать.
По широким ступеням мы поднялись к главному входу. Вахтера в организации не было – тут вам не двадцать первый тревожный век. Эпоха благоденствия и повального легкомыслия.
– Девушка, эй! Гражданка! – привязался Сашка к первой же встреченной сотруднице. – А где у вас тут архив? Мы, понимаете ли, из Красных…
– Женщине, наверное, это не интересно, – зашипел я, дергая своего подельника за рукав.
– Архив? – переспросила миловидная гражданка в синем халате. – Так вот же он: прямо по лестнице и вниз.
– Спасибо! – дернулись мы было в указанном направлении.
– Стойте! Стойте!
– А?
– Только архив… не работает сегодня.
– Как так?
– Ну… я не могу вам сказать. Если хотите уточнить, надо к заведующей группой. К Елене Федоровне… вам сильно нужно?
– Очень сильно! – прижал я руки к груди для убедительности своих слов. – Сильнее только инстинкт самосохранения.
– И размножения, – вякнул План.
– Заткнись, Саша. Помогите, пожалуйста! Вопрос жизни и смерти.
Женщина неожиданно улыбнулась.
Наверное, представила, как инстинкт размножения может загнать в архив этих двух балбесов. Получается, помог Сашка. Опять! А я на него чуть будущий развал Союза не повесил.
– На третьем этаже заведующая, в правом крыле. До конца коридора дойдете, ищите там седьмой кабинет.
– Спасибо!
Мы затопали по лестнице вверх. Легко нашли вотчину заведующей.
– Можно?
– Входите. Что вам, мальчики?
Пожилая дама на шестом десятке. Опрятная, в современном брючном костюме, изящные очки в серебристой оправе, слегка подкрашенные волосы, собранные в пучок. Короче, смотреть приятно. Не то что… блин, опять вспомнил мамашу Кролика. Одного же возраста женщины!
– Здравствуйте, Елена Федоровна! Мы в архив, а он закрыт.
– Нам очень надо! Нас мастер… нет, начальник цеха послал!
– Подожди, Саша. Мы студенты из техникума. Нужен материал и желательно прямо сегодня. Вы же знаете, как у студентов всегда сроки горят?
Женщина устало улыбнулась одними уголками губ. Покрутила в пальцах шариковую ручку. Потом развела руками.
– Скорей всего, не получится сегодня.
– Ну очень надо!
– Понимаю. Только не от нас это зависит. Заболела, видите ли, наша… архивариус. Неожиданно. У нас у самих накладки, а сходить к ней по адресу – желающих нет. Аврал.
– А далеко она живет? – зацепился я. – Давайте мы сходим.
Женщина помолчала, обдумывая мое предложение.
– А почему бы и нет? – согласилась наконец. – На Гоголя она живет. Где магазин «Орфей», знаете?
– Конечно!
– Вот в том доме. Квартира двадцать три. Сходите узнайте, что с ней. Если передаст ключи от архива – только спасибо скажу. Беретесь?
Легкомыслие и безмятежность.
– Беремся, конечно! Нам же чертежи сегодня нужны. Начальник послал!
– Вот и поможем найти ваши чертежи, если ключи добудете.
– Мы быстро!
И как ветром сдуло.
Пока удачненько так все складывается!

Глава 16
Двухэтажная квартира

Накаркал.
А так все ровно начиналось!
И на́ тебе: Марьяны, как звали разыскиваемого архивариуса, дома не оказалось. Мне еще в «Югрыбе» показалось странным, что заведующая группой не назвала нам ее отчества. Вроде и должность важная, и самой дамочке далеко за тридцать. Так нет же, просто – Марьяна. Спасибо, что хоть не Марьянка, хотя… есть подозрение, что в большинстве случаев ее в коллективе так и называют.
Почему?
Чуть позже мне это станет понятным.
А пока… мы уныло ходили вокруг пятиэтажки на Гоголя и высматривали окна двадцать третьей квартиры на третьем этаже. Эта или… эта?
– Смотри! Смотри! Шторка шевельнулась! – закричал вдруг Егорочкин. – Она дома! Прячется от нас. У-у, вражина!
– Что ты орешь во всю ивановскую? – одернул я напарника. – Я видел шторку. Это точно та самая квартира?
– Точно! Я по дверям запомнил, посчитал.
Двери, к слову, у той квартиры были странные: усиленные металлическими полосками, со стальными уголками на шурупах и с мощной железной панелью для трех внушительного вида замков. Прообраз наших антивандальных, что станут популярны в конце девяностых.
И кого, интересненько, так боится хозяйка?
Или… хозяин? Вообще-то здесь чувствуется грамотная мужская рука квалифицированного слесаря. Причем не пришлого со стороны, а именно хозяина: для себя любимого сделано, не для клиента. Очень странно.
Кто ты, Марьяна? Мышка архивная.
– Пошли в подъезд, – буркнул я, – еще раз постучим.
Пошли. Стучали, звонили, пинали ногами, благо конструкция позволяла – все без результата. Соседи уже начали выглядывать. На контакт почему-то не шли – хлопали дверями перед нашими носами, лишь только мы пытались задать вопрос. Тоже странность. Что здесь вообще происходит?
Сашка приник ухом к дверному полотну.
– Там, кажись, скулит кто-то. И скребется. Собака, что ли?
Я тоже послушал.
Похоже. Или собака поскуливает, или маленький ребенок тихо ноет. Плохо слышно.
Какая-то дьявольщина происходит в этой странной квартире, что-то нехорошее. Милицию, что ли, вызвать? Пусть вскроют, проверят. Только ведь… это до полуночи затянется – такие вещи быстро не делаются. Не хотелось бы тут зависать.
В досаде я пнул ногой это фортификационное сооружение.
– Пошли отсюда. Полный облом.
Вышли на улицу и снова по инерции обошли дом. Посмотрели на окна негостеприимной квартиры.
– Смотри! Форточка открыта. И… там решетка, что ли?
И точно, через форточку было видно, что изнутри окно усилено решеткой, выкрашенной черной краской – это чтоб решетку через стекло не было заметно. На третьем этаже, напомню. Ну и ну! Да что там творится такое?
– А-а! Рука!!! – заорал Сашка. – Смотри, рука!
– Заткнись, – зашипел я. – Люди оборачиваются. Я все вижу.
Тонкая женская рука синевато-белого цвета в задравшемся рукаве бордового халата просунулась сквозь решетку и судорожно нам махала, пытаясь привлечь внимание. В кулаке было что-то зажато.
Сашка яростно замахал в ответ.
Рука взмахнула снизу вверх, разжав кулак, и вниз полетел комочек бумаги, увлекаемый ветром в сторону проезжей части.
Егорочкин, взвизгнув от возбуждения, поскакал за ним.
– Осторожно, троллейбус! – бросил я ему в спину. – Сумасшедший!
Бесполезно.
Если Сашка рвется к цели – тем хуже для троллейбуса. К счастью, невредимы остались оба. План уже бежал ко мне, на ходу разворачивая послание.
– Смотри, чего пишет! – захлебываясь от одышки, зачастил он. – «Спасите. Муж запер. Болею. Диабет. Музыка 12. Там лекарство. Несите. Подниму по веревке». Как… это? Какая «му́зыка»?
Он с недоумением уставился на меня.
– Не «музыка», а, скорей всего, «Музы́ки», – морща лоб, пояснил я. – Улица такая есть, Николая Музы́ки. Тут, недалеко. А письмо достаточно лаконично!
– Что это значит?
– Не балует аллегориями, – отмахнулся я. – Как в телеграмме. Будто человек или сильно торопится, или соображает слабо.
– Умирает! – ахнул Сашка. – Она там при смерти!
– Что это вообще за ерунда? – пытался дальше рассуждать я, стараясь не обращать внимания на Сашкину истерику. – Диабет, лекарство. И… муж, сильно смахивающий на садиста-маньяка. Опять же двери, усиленные железом. Запуганные соседи. Если не сказать – забитые…
– Ага-ага!
– Так. Пошли в милицию звонить.
– Подожди! Она же… умереть может. В «скорую» надо.
– Правильно. И туда тоже. Тут с торца здания телефон-автомат есть.
– Слушай, а что они сделают, когда приедут? Там же дверь динамитом нужно взрывать! Или… слесаря какого-нибудь заумного искать для замков. Это же время! А диабет… у моей бабки был диабет, царство ей небесное. Один раз не укололи вовремя – и все, кома. Надо за лекарством бежать.
Нет. Не дурак Сашка. Ох и не дурак!
И смотри, как в экстремальной ситуации человеческие качества в нем просыпаются! Куда только делась эта блатная присыпка? С наркомановскими понтами наружу? Приятно удивил.
– Молодца, Шурик. Вот тут телефон…
– Без двушки можно!
– Помолчи. Але. Але! Милиция? Срочно наряд по адресу, тут женщину убивают. Ага. Еще жива. Знаю, раз говорю! Гоголя двадцать шесть, двадцать три. Да. Нет, наоборот, дом двадцать шесть! Да. Что? Доброжелатель звонил. Аноним. Все, до скорого!
И нажал на рычаг.
Сразу же позвонил и по «ноль-три». Тоже от доброжелателя. И тоже нагнал жути про умирающую женщину. Разумеется, про диабет тоже не забыл рассказать.
– Все! Теперь можно и за лекарством. Николая Музыки, дом двенадцать. Не понял, а номер квартиры там написан? Это что, частный сектор?
– Не-а. Да ладно, на месте разберемся!
– Бегом!
Мы помчались в гору по улице Степаненко, чуть не ломая ноги о булыжную мостовую. Заправка, общественная баня, тут, кажется, улица Николая Музыки начинается. Точно! Баня – первый дом.
– Сюда!
Через пять минут были на месте.
Нет. Не частный сектор.
Двухэтажная сталинка, э-э… всего на один подъезд? Да она и… не совсем двухэтажная: куб на три окна – трехэтажный, три на пять – двухэтажный. И… мечта всей моей жизни – открытая площадка на втором этаже в качестве огромного балкона: балюстрада, гипсовые вазоны на углах! Правда, все какое-то ушатанное, запущенное, с заплатками рваного раствора в глубоких трещинах, откуда торчат в разные стороны арматурины. Как построили после войны – так ремонта и не делали.
Эти открытые площадки вместо балконов, как только развалился Союз и ослаб – да что там ослаб, пропал, канул в Лету городской архитектурный контроль, – продуманный народ шустро стал застраивать непроницаемыми стенами с кровлей. На месте милых моему сердцу старинных оградок появились уродливые коробки из ракушечника и кирпича – мостили себе лишнюю комнату к квартире.
Какая глобальная вопиющая глупость!
Получить от судьбы золотую чашу и соорудить в ней… корыто для свиней.
Конечно, так практичнее. Только ведь… одними свиньями сыт не будешь.
Горько!
До развала страны еще лет семь и чудесные площадки пока еще живы. Правда… загажены, в данном конкретном случае, до безобразия. Если так… то действительно уж лучше лишняя комната – уродливым наростом на изящном здании.
Эх, люди!
Нырнули в подъезд.
А! Тут внутреннее размещение жилья, как в малосемейках, – коридор на протяжении всего этажа и квартиры по сторонам, как комнаты в общаге. И видно отлично, как народ некоторые свои норки объединял отдельным входом, отсекая общий коридор самопальными стенами. Еще один финт ради лишних квадратов жилплощади. Шариковы!
Пусть убого, пусть коряво – но зато подарочек.
Пошли на обход.
– Чего? Какое лекарство? А ну, вали отсюда! – Мужик в дырявой тельняшке и трениках, весь в наколках с головы до пят, синий во всех смыслах этого слова. – Еще тут увижу… башку оторву!
– Лекарства вам? Наркоманы проклятые! Когда же вы передохнете все? Вот сейчас милицию вызову! – Худенькая старушка с острым взглядом охранницы режимного подразделения. – Я уже иду звонить!
– Взрослых нет дома! Я никому не открою, – детский голос. – Вы не из школы? Скажите училке, что я болею.
Вот и весь первый этаж.
По крайней мере, чисто.
Поднялись на второй. Слева направо: первая квартира та, где шикарная балкон-площадка. На звонок не открывают. И дверь заперта. Господи, а почему же здесь так все загажено? Тут вообще, что ли, не убирают никогда? Иметь такую мечту в интерьере, как балкон-площадка, и… да здесь точно люди живут? Не свиньи? И воняет как в хлеву… О! Мухи! Да во всем городе мух нет. А здесь есть! Блин, и тараканы…
Вторая квартира вообще заколочена крест-накрест. Да она опечатана! А чернила уже выцвели от времени. Любопытно, что бумажку никто не порвал. Чтят закон! Хоть и… орки тут живут.
Дверь третьей квартиры оказалась в самом торце коридора.
Мне пришло в голову, что именно здесь двухэтажный корпус прирастает третьим этажом. Получается… двухуровневая квартира? Ничего себе шик! Три окна в стене – это метров восемь, не меньше. Умножаем, удваиваем – в сто двадцать квадратов хата! Да еще и в два этажа.
Буржуи!
Если эта застройка предназначалась, насколько я знаю, для строителей города, то в этом «скворечнике» наверняка жил босс! Какой-нибудь начальник треста или крутой архитектор. Любопытно, что весь ряд домов по этой улице, а она без малого с полтора километра, строился практически в степи. За городом. Жили по одну сторону новой улицы. А с другой, восточной стороны дороги, народ сажал себе картошку и выращивал морковь с укропом. Это чтоб далеко не ходить – времена были голодные. Сейчас здесь практически центр города: тихий патриархальный райончик среди вольготно раскинувшихся высотных массивов кругом. Напоминает «глаз бури», где вечный штиль тихим пятачком уживается с безумствующей рядом стихией.
А где были огороды – так и осталась частная застройка. Просто вокруг грядок выросли стены из рваного камня и появились домики.
Морковь нужна во все времена!
Мы с Сашкой стояли перед высокими старинными дверями и почему-то не решались позвонить в звонок. Видимо, потому, что он был какой-то архаичной конструкции: с потемневшими от времени завитушками вокруг кнопки. Не пойму, почему нас останавливала такая ерунда?
Наваждение какое-то.
Я встряхнул головой и бесстрашно утопил кнопку пальцем.
Что это? Звон колокола? Да ладно!
Еще позвонил.
Бом! Бом! Бо-о-о-ом!
Никто не выходит.
Нетерпеливый Сашка потянул дверь на себя.
Открыто!
Заглянули – темень несусветная. И… чем-то воняет. Точнее, даже не воняет, наверное. Пахнет. Так как запах не то чтобы противный, а… непривычно экзотический. Ладан, что ли? Или… камфора? На ум пришло подходящее слово – благовония.
Ну… пусть так.
– Пойдем, что ли… – шепнул Сашка. – Посмотрим, что там.
А ведь он тоже того… дрейфит.
Мы осторожно зашли в прихожую.
Я нащупал на уровне головы выключатель на витых наружных проводах. Щелкнул. Электричества не было! А что… так можно жить? Ведь квартира брошенной не казалась. Более того, она была… жилая! Человеческое тепло ни с чем не перепутать.
Слева от прихожей, откуда-то сверху, раздался далекий шорох.
Я заглянул за угол – там была лестница. Старинная, изогнутая, с пузатыми балясинами, поддерживающими широкие перила. По такой лестнице просто тянуло прогуляться кверху. Вперед, гардемарины!
Ступени под ногами мягко поскрипывали, создавая ощущение благородной старины, а ширина пролета позволяла нам с Сашкой шагать бок о бок, не отставая и не забегая вперед. На втором… а если в масштабе всего дома – на третьем этаже было гораздо светлее. Там был огромный зал без перегородок. В три стены – по три окна в каждой – и на некоторых окнах тяжелые портьеры были слегка раздвинуты. Пол устлан толстенными коврами, а стены задрапированы пыльным бархатом болотно-зеленого цвета.
Да, точно – темно не было.
Поэтому хорошо было видно хозяина, который сидел по-турецки на каком-то помосте. Он прекрасно видел, что к нему кто-то пришел, но продолжал невозмутимо курить что-то невообразимо сладкое, тлеющее в трубке с длиннющим мундштуком.
Но не в этом была главная странность ситуации.
Сам хозяин представлял собой что-то невообразимое, ибо странностей в этом человеке было столько, что мы…
Да мы просто выпали в осадок!
Застыли в шоковом состоянии, как два соляных столба.
Ну и ну!
Такого я еще не видел.

Глава 17
Собачья философия

С чего начать?
Видимо, с того, что бросалось в глаза сразу.
А бросалось очевидное: перед нами сидел глубокий старик. На вид – лет девяносто, ну никак не меньше. Ассоциативно он сильно напоминал высушенный в Каракумах саксаул, годный разве что для цепляния к его колючкам упряжи для верблюдов: весь кривой, несимметрично раскоряченный и цветом очень похож на старую отполированную деревяшку. На смуглом ссохшемся теле, чем-то напоминающем мумию фараона, – ни одного волоска. Включая и то место, где когда-то были брови. И… странным образом выглядело это нормально, словно так и задумано Мамой-Природой.
Почему первым словом я упомянул определение «кривой»?
Да просто в непропорциональном силуэте старика все выглядело вызывающей дисгармонией – голова несоразмерно велика по отношению к миниатюрному тельцу, одно плечо выше другого, а позвоночник так искривлен – видимо, старческим сколиозом, что как минимум в двух плоскостях эти вопиющие искажения были заметны даже невооруженным взглядом. Да так, что старик оставлял впечатление чуждого нашей цивилизации гуманоида!
Вообще, у него все было не слава богу: на руке, которой старик держал трубку, не хватало двух пальцев, недоставало правой ушной раковины, тогда как левое ухо выглядело так, будто его волки рвали. Причем всей стаей. По очереди. Насчет целостности глаз твердой уверенности не было, но все-таки, похоже, один из двух зрительных органов был-таки малость… ну, не совсем функционален. По крайней мере, несколько отставал по синхрону от движений второго глаза. И как раз со стороны отсутствующего уха – все совпадает.
Ну и интересная же была судьба у человека! Наверное…
Старик все же среагировал на наше появление – медленно поднялся из своей экзотической позы на ноги (между прочим, без помощи рук, хотя одна нижняя конечность у него оказалась чуть короче другой), шагнул хромая в сторону окна и уселся там в глубокое старинное кресло, которое выглядело как антиквариат работы какого-нибудь мастера Гамбса.
Мы продолжали стоять, разинув рты от передоза экзотики.
А дед-саксаул сидел, вольготно по-ковбойски закинув ногу на ногу, и равнодушно разглядывал наши изумленные рожи.
Да! Надо обязательно упомянуть, во что этот странный кадр был упакован – его облачение, думаю, достойно подиумов Вячеслава Зайцева, благо в этом времени наш отечественный кутюрье уже почти знаменит.
Итак, хит сезона! Начинай, Слава, завидовать.
На голове у хозяина была… вязаная шапочка беретом. В том смысле, что избыточно большого размера, так что верх изделия нависал бугром над порванным левым ухом. Вроде бы ничего особенного – многие же ходят в мохерах. Это да, если бы не дикая расцветка аксессуара: яркие полосы цвета эфиопского триколора: красно-желто-зеленый вызов обществу – предвестник излюбленного головного убора отечественных хиппи-растаманов на переломе двух тысячелетий. Родоначальник моды? Сразу подчеркну – дредов заметно не было, позднее стало понятно почему. Надо сказать, пестрая шапочка выглядела относительно чистой, в отличие от черной майки с трудноразличимым трилистником в серых тонах, что угадывался на выпуклом животике. Майка, мягко говоря, выглядела ровесницей своего содержимого – вылинявшая пятнами в стиле «варенок», с потеками жира на груди и солевыми разводами у подмышек. Вечная бессменная кольчужка отъявленного борца за легализацию каннабиноидов.
Чудовищно растянутые спортивные трикотажки на нереально кривых ногах, если б не эпоха, сошли бы за продвинутые в недалеком будущем штаны-аладдины. Тоже, разумеется, блекло-черного цвета. И кеды, того же эксклюзивно-траурного колера – предмет зависти советских физкультурников. Где в Союзе можно достать именно черные кеды? Да практически нигде, разве что самому покрасить. У деда вот были. Даже резиновые полосы на кедах, даже кружочки мячиком, что на щиколотках – все… блэк лайф мэтта! А вот шерстяные носочки гетрами, тоже, между прочим, выглядевшие чистыми, тут – снова «эфиопия». Триколорчик на выгуле.
А вот это уже стиль, на минуточку! Слава, слышишь?
Но самое умильное, что чудесный старичок сидел в жарко нагретой квартире, набросив на свои несимметричные плечи… фуфайку! Да-да. Черную зэковскую фуфайку, стеганую и тяжелую, с клочками желтоватой ваты, торчащей местами из изношенной льняной диагонали, коей, говорят, сносу нет. Голову даю на отсечение – сей предмет видел Колыму своими собственными… глазами-пуговицами! Ну или Воркутпечлаг как минимум.
Несмотря на преобладание в туалетах деда черных расцветок, мрачными их назвать все же было трудно. И не только из-за яркой шапочки с гетрами. Весь темный образ игриво компенсировался всевозможными цветными браслетиками на тонких старческих ручках, значками и медальками на фуфайке, гроздями цепочек и амулетов на безволосой старческой шее и всякими прочими фенечками, которые, как это ни странно, создавали единый цельный и органичный ансамбль… старого и выжившего из ума модника.
А что? Было даже оригинально… мягко выражаясь.
– Салма́н!
Мы с Сашкой синхронно вздрогнули.
Старик длинным мундштуком указывал себе на грудь. Потом ткнул в нашу сторону. И склонил голову набок. В сторону откушенного уха.
– План! – вытянулся по стойке смирно Егорочкин. – В смысле… Саша. Шурик.
Дед удовлетворенно выдохнул ароматным клубком дыма. Меня почему-то шатнуло в сторону.
– Витя… Караваев.
Зачем я назвал фамилию?
– Салма́н!
Дед медленно запрокинул голову назад и стал запускать к потолку белые мохнатые кольца. Типа мяч на вашей стороне, ребятки, делайте ход.
– Мы за лекарством пришли! – вызывающе заявил я. – Для Марьяны. От диабета. Нужно очень быстро!
– Марьяна? – быстро переспросил дед. – Кем ул? Кто такой?
– Не «кто такой», а «кто такая»! Женщина. Болеет диабетом. Нас прислала за лекарством. К вам!
– К нам?
Голос у деда был скрипучим и ужасно противным. Он реально раздражал. А еще я почувствовал, как в этом сладковатом угаре у меня начинает кружиться голова.
Что он там курит?
– К вам! К вам! – Я повысил голос. – Слышь, Хоттабыч! Там человек умирает, а ты изображаешь тут… тысячу и одну… немочь. Где инсулин?
Неожиданно старик коротко хохотнул и замахал на нас руками.
– Хватит, все! – произнес совершенно по-человечески. – Сдаюсь! Что там с Марьянкой?
– Я ж говорю, – несколько опешив, повторил я, – плохо ей. Диабет.
– Нормально все, мальчишки, – отмахнулся дед. – У нее такой же диабет, как у меня перхоть.
И приподнял растаманку, демонстрируя великолепную плешь.
– А что у нее тогда? – зацепился Сашка. – Она что, сумасшедшая?
– Все мы… не совсем нормальные. Она, конечно, больная, но лекарства я ей не дам. Я им не распоряжаюсь. Все вопросы к Федору. Квартира напротив. Дорогу найдете?
– Там нет никого, – хмуро сообщил я. – Мы уже стучались.
– Правильно. Вечером только все будут. Как стемнеет…
– Она до вечера кони двинет!
– Поверьте, ничего с ней не приключится. Жадность все да неумеренность. Вот кто наши искусители.
– О чем это вы?
– Тыкай мне, парень. Тыкай. Не надо «вы». Я ведь не учитель школьный. Так… хиппарь недоделанный.
– Вы… ты уверен, что дамочка не загнется?
– Загнется когда-нибудь, – равнодушно отмахнулся Салман. – Я, так, к примеру, давно авансом живу. Ухо видел?
– При чем тут…
– Собака отгрызла. Бродячая. Голодная. Одно ухо полностью, а на втором я очнулся, ей спасибо. Вместе в одном сугробе ночевали. Если б не она – замерз бы, а так – не дали друг другу помереть. Философия, однако. Собачья…
И снова глубоко затянулся, прикрыв глаза.
А меня снова качнуло. Это что витает в воздухе? Опиаты? Этот дед – наркоман, что ли? И… такой старый? Что-то не бьется. Наркоманы долго не живут. Это я точно знаю.
– Салман, а сколько тебе лет? – не удержался я от любопытства. – Девяносто?
Дед медленно приоткрыл один глаз. Еще раз затянулся, подержал дым в легких и выпустил сизую струю в мою сторону.
– Сорок пять, – равнодушно протянул он. – Старый. Я даже Фестиваль помню… этот… когда же он? А! В пятьдесят седьмом году. Ты не знаешь. Молод. А я там в первый раз ганджубасил… В восемнадцать. С неграми. Прикинь?
Он хихикнул.
Почему ж не знаю? Фестиваль молодежи и студентов – прорывное событие по тем временам. Страна приоткрыла уголок своего железного занавеса. Через который хлынул к нам всякий… ганджубас.
Только вот…
– Бред, – покачал головой я. – Так не бывает. Это очень давно было. Наркоманы столько не живут!
Глубокий старик, говоришь? Не меньше девяноста? А сорок пять не хочешь?
В глазах плавали яркие огни, голова уже не просто кружилась – шатало не по-детски.
И вдруг меня осенило:
– Слушай, дед! А ты, часом, не…
Снова качнуло.
– Чего ты там говоришь? Эй, парниша?
– Трафарет! Точно. Трафарет!!! Ты, что ли?
Старик хитро прищурился:
– Нерсе?
– Я говорю – тебя, часом, не Трафаретом кличут?
– Кем ул? А кто это?
– Ты мне голову не морочь, Трафарет! Старый ты долбежник. Ты ж явно не из простых нариков, я вижу!
Салман вздохнул сокрушенно и цокнул языком. Что у них это означает? Сожаление? Отрицание? Выглядело как: «Извини, брат. Ошибся ты».
– Стар я… – туманно повторил старик. – Слаб. Был Достоевским. Давно. Сейчас силы уже не те. Другие дербанят.
– Ты о чем вообще?
Черт, как кружится голова!
– А ты о чем? Какой-такой трафарет? Зачем трафарет? Белмим. Не знаю ничего.
Врет?
А что, если… пощупать на вшивость?
– Слушай, Салман, а это вообще, чья квартира? Папы твоего?
Старик снова всосал в себя порцию ядовитого дыма.
– Угу.
– А папа кто? Архитектор?
– Умер.
И облако нимбом вокруг растаманки.
– Я спрашиваю, при жизни он кем был? Архитектором?
– Строителем, – вдруг известил меня Салман совершенно будничным тоном. – Начальником УИРа. Знаешь, что это за буквы?
– Еще бы…
– Да ты, парень, проверяешь меня, никак? Вру я или нет? Так?
– С чего ты взял?
– Э-э! Живу долго. А ты умный мальчишка! С виду и не скажешь. Хочешь к нам в «семью»? Нам такие умные нужны.
– Наркоманить?
– Совсем не обязательно. Захочешь – вмажешься, не захочешь – никто насильно впихивать не будет.
– Впихивать, – проворчал я, передразнивая деда. – Зачем я вам? Для красоты? Для престижу?
– Шляпу у меня кто-то ворует, – вдруг посерьезнел старик. – Я даже почти знаю кто. А заниматься лень. Помощь нужна…
«Глуши шляпу!»
Сговорились, что ли?
– У тебя на голове твоя шляпа! Эфиопская. Если хочешь, прикрути к макушке шурупом, чтоб не украли. На веки вечные. Только… я же говорю, наркоманы столько не живут!
– А я и не живу, – услышал я из клубов дыма. – И ты тоже… не живешь. Тебя вообще здесь нет. Вон тот, белобрысый, есть. А ты… ты мне только кажешься. Ты мертвый. Чужой. Не отсюда. Чур! Чур тебя! Чур меня!
Я попятился.
Сашка, так просто молча развернулся без лишних рефлексий да загрохотал вниз по лестнице. А я медленно задом нащупывал ногой каждую ступеньку.
– Чур! Чур меня! Каргыш! – неслось мне вслед. – Исчезни! Нет тебя! Шайтан!
Глюки пошли у старого! Что этому деду примерещилось?
То, что я – это… не совсем я? Или почувствовал старый своим расширенным сознанием, своим наркомановским шестым чувством все мои замысловатые отношения со временем?
Сверху что-то с грохотом обрушилось на пол.
Или кто-то…
А я, не заметив, как пролетел оставшиеся метры до дверей, пулей выскочил из прокуренной квартиры. Сашки в коридоре уже не было, надо думать – встречу его около подъезда. Ну что, Саша План, увидел живого наркомана? Понравилось? Что ж ты так ретировался по-быстрому?
Я медленно пошел на выход.
Мужик в наколках с первого этажа, приоткрыв дверь своей квартиры, внимательно наблюдал за моими перемещениями. Я показал ему «викторию» двумя пальцами – мужик юркнул в родную норку. А они тут чтут соседей!
Сашка стоял у крыльца на улице и нервно курил свою «Ватру».
Подойдя к нему, я вдруг обнаружил, что мой нечаянный товарищ по курсовой работе, завзятый пропагандист романтики наркозависящих дружин и просто веселый и самодостаточный парень… дрожит!
Крупной лошадиной дрожью.
Всем телом.
Ну и ну!

Глава 18
Эрогенные зоны

А с Марьяной мы все-таки познакомились.
Правда, на следующий день. И не в ее домашнем укрепрайоне, а на рабочем месте. В архиве, куда нас привела милейшая Елена Федоровна, заведующая какой-то, так и не выясненной нами группой.
На этот раз, в отличие от прошлого, инициатором похода в «Югрыбу» стал именно я – Сашка был тих, молчалив и подавлен вчерашними событиями. Не похож на себя. Хотя… а что, собственно, такого произошло? Ну встретили мы полусумасшедшего деда. Ну оказался дед наркоманом с огромным стажем. Ну и что? Не выдержал Шурик суровой реальности? Испугался джинна, которого сам же и раздраконил своими байками, – целых четыре года трепался, пока учились в технаре? А джинн взял да и выглянул из задымленной пещерки своей волшебной лампы. И оказался… коричневым и лысым. Как страшно!
Бойся своих желаний – они ненароком могут и сбыться.
Но бог с ним, с Сашкой.
О Марьяне.
Архивариусом оказалась тихая интеллигентная женщина лет тридцати. Сережки у нее красивые. Сама ухоженная. Ни за что не скажешь, что наркоманка! Бледненькая только. И глазки бегают, но это от того, что узнала нас, хоть и виду не подала.
А интересно, как она вчера отмазалась от «скорой помощи» и милицейского наряда? Не открыла дверь? Или прикинулась больной, страдающей манией преследования? Тогда почему сегодня на работе, а не в камере с мягкими стенами?
Любопытно.
А кавалерия? Те, что со свистками и в портупее. Смогли вынести дверь укрепленной по всем правилам квартиры? Или кишка оказалась тонка у представителей власти? И спросить не у кого. Не станешь же в лоб интересоваться у самой Марьяны о деталях вчерашнего веселого вечера? Спасибо, что хоть нужный нам чертеж старательно ищет в пыльниках архива.
Хотя… кое-что я все же у нее выясню.
– Марьяна, а вы что-нибудь слышали про кооператив трафаретчиков?
Она задумалась.
Потом, не прекращая листать очередную реестровую книгу, неуверенно покачала головой.
– Кажется, нет. Не могу вспомнить. Странное словосочетание – «Кооператив трафаретчиков». Если б, скажем, «профсоюз»…
– …то что? Какая разница?
– Просто у мужа на заводе есть люди, которые работают с трафаретами: номера ставят, надписи на деталях набора. Кто-то же эти трафареты вырезает? И набивает потом краской. Не сами же корпусники? Если есть трафаретчики, почему бы им и в профсоюз не объединиться?
Логично. Но… кажется не совсем то, что я ищу.
– А что за «набор»? – рассеянно спросил я. – Ну… на деталях которого ставят надписи трафаретом?
Женщина, чуть улыбнувшись, покачала головой:
– А вы, Виктор, наверное, не отличник? В этом вашем… судостроительном техникуме?
– Почему же? – возмутился я. – На красный диплом иду!
– Будь моя воля – не стала бы давать.
«Будь моя воля, я б тебя в наркологический диспансер сдал! – злобно подумал я. – Дожился. Наркоманка воспитывает!»
– Почему это?
– А из чего состоит корпус судна? Не помните?
– Ну, допустим из обшивки, переборок и… А! Этот набор? Продольные и поперечные связи?
– Возможно, вы свой диплом все же получите.
– А вы, возможно…
– Что? – Она отложила реестр и медленно повернула ко мне голову. – Что я? Что вы хотите сказать, Виктор?
– А вы… с мужем своим перестанете ссориться. Когда-нибудь…
– А вам не кажется, Виктор, что это не совсем ваше дело?
В принципе, она права. Далеко зашел. Я что, совесть нации?
– Кажется. Извините, – буркнул я примиряюще. – Просто…
– Что?
– Из-за этих трафаретчиков… Ну, не из-за тех, что у вашего мужа… из-за других… Короче, девчонка одна умерла. От передоза…
Она чуть заметно вздрогнула.
Оглянулась вокруг себя, будто нас кто-то подслушивал. Потом отложила гроссбух и вяло махнула мне рукой:
– Отойдем. В курилку…
Слегка опешив, я молча потянулся за ней, кивнув перед уходом головой зарывшемуся в кальки чертежей Сашке Егорочкину, мол, работай, я сейчас. Он грустно посмотрел мне вслед.
С ним-то что не слава богу?
На лестничной площадке между подвалом и первым этажом буйствовал зеленый оазис: глянцевые фикусы, гигантские монстеры в кадках, вездесущие щучьи хвосты пестрого окраса и заросли разномастной традесканции, пучками свисающей со стен, на одной из которых громадными буквами в рубленом стиле было грозно начертано красным по голубому: «НЕ КУРИТЬ!» А снизу стояла урна-пепельница, на четверть забитая окурками, и стандартная общевойсковая тумбочка, на внутренней полке которой была предусмотрительно оставлена большая коробка хозяйственных спичек.
Марьяна не глядя сунула туда руку и ловко вытянула на свет божий уже горящую спичку. Прикурила и глубоко затянулась, облокотившись о стену и сложив руки на груди. Спохватившись, предложила мне сигарету. Я отказался.
– Когда умерла девочка? – спросила она, разгоняя перед собой дым.
– Где-то… года полтора назад. Летом.
Она помолчала.
– Что-то такое было, – сказала непонятно. – Припоминаю. Только это… не «семья». Наши к этому не имеют никакого отношения.
Я напрягся.
Она говорила так, будто я в курсе – что такое «семья», кто такие «наши». Начнешь переспрашивать – можно вспугнуть.
– Вон, значит, как, – медленно произнес я с видом знатока. – И… Салман приблизительно то же самое мне сказал…
– Салман? – удивилась Марьяна. – Сказал? Странно. Он же не говорит вообще! Я думала, он немой.
– Поверь, – усмехнулся я, незаметно для себя переходя на «ты», – он так говорит, что некоторые в обморок готовы обрушиться. По крайней мере, трясет их похлеще осинового листа.
– Никогда его голос не слышала.
– Повезло.
– Он же «прокормыш». На довольствии. Ему жить осталось…
– А мне показалось, он прекрасно себя чувствует. Резвится у себя на хате.
– А ты и на квартире у него был?
Ну вот… тыкаем уже друг другу без всяких брудершафтов.
– А в чем сложность-то?
Она недоверчиво покачала головой.
– Просто там…
– Что?
– Ладно. Забудь. Нельзя мне об этом рассказывать.
У меня как щелкнуло в голове! Давай-давай, прокачивай…
– Ты о шляпе, что ли? Салмановой?
Она вытаращилась.
– А откуда ты… Это Федор тебе рассказал? Ты… уже в «семье», что ли?
Я подержал паузу, экстренно соображая.
Скажешь «да» – почему тогда многого не знаю об этой пресловутой «семье»? Скажешь «нет» – может закрыться. Вообще – чудо, что из нее поперла такая интересная информация.
– Я думаю пока, – буркнул, слегка отвернувшись в сторону, типа неохота об интимном распространяться, – вроде предложили, но… не сильно настаивают. Проверяют.
Что за хрень я несу?
– Не советую, – грустно улыбнулась Марьяна. – У этой сказки есть только ворота вовнутрь. Наружу выхода нет. Не нужно это тебе.
– А тебе?
Она махнула рукой. Как муху отгоняла.
– Показать?
– Что?
– Видишь руки?
– Ну. Чистые. Без «дорожек».
– Нахватался уже? «Дорожек»… А ты присмотрись!
– Ну… кожа, конечно, не очень здоровая. Прости. И… ну да. Старые следы есть. Очень старые, незаметно почти.
– А теперь смотри сюда!
И она без всякого стеснения задрала спереди свою тяжелую длинную юбку. Очень высоко. До трусиков, которые очень были похожи на современные стринги. Но никакой эротики в открывшейся картине не было напрочь. Потому что в паховой зоне у женщины я с ужасом увидел россыпь многоцветных синяков, слившихся в огромное узкое пятно, и целую цепочку кроваво-черных следов от уколов.
– Спрячь. Люди…
Я почувствовал, как у меня дрогнул голос.
– Открыл пах, открыл крышку гроба, – одернула юбку Марьяна. – Так у нас говорят. Думаю, мне мало совсем осталось, хотя Федор… А, ладно! И ты знаешь… наплевать. Словами это трудно передать. Ведь мы живем… Понимаешь, мы не сейчас живем. Мы сейчас спим. И я сплю в данный момент, с тобой разговаривая. И сон мой… кошмарный. Он длится от… дозы к дозе. Только там мы просыпаемся. Там мы живем! На остальное – плевать. Не понимаешь?
Я покачал головой. Отрицательно.
– Не думаю…
– Поймешь… раз рвешься в «семью». Причем «семья» – это лучшее, что было у меня в жизни! И все равно… тебе сильно не советую. Такой вот… парадокс.
– А что ты хотела сказать про Федора?
– Федор – оптимист. Он бьется за наши жизни – срезает дозу и оттягивает дни вмазки. С ним мы дольше «спим» и очень редко «просыпаемся». За это его любят и ненавидят одновременно. Все знают, что своей смертью он не помрет. Убьют за дозу. Он тоже… знает. Да ты и сам все увидишь скоро.
– Что я увижу?
– Увидишь, что такое «медовый месяц». И как запросто он стараниями Федора может затянуться у тебя на полгода. Для твоей же собственной пользы. Возникает иллюзия того, что соскочить можно в любой момент, но с каждым днем ты все больше и больше ненавидишь Достоевского за то, что он не убивает тебя сразу. С первой же дозы.
«Слаб. Был Достоевским. Давно…» – вспомнил я Салмана.
– А что значит – «Достоевский»?
Марьяна снова улыбнулась, подкуривая новую сигарету.
– Дань традициям. Дореволюционным, наверное. Хотя… не уверена. Знаменитая «шляпа Достоевского»! Музейная ценность, между прочим.
– Все равно не понял…
– Простейшие ассоциации наивной седой старины. Все просто: главный у нас тот, кто летом «достает соломенную шляпу». Во время «дербана», если тебе что-то говорит это странное слово.
– Раздербанить – это вроде как распотрошить что-нибудь.
– Ну, пусть так. Потом больше поймешь. Следи за руками: «достает» – значит «Достоевский». «Соломенная шляпа» – значит маковая соломка. Просто ведь? Говорю же, все шито белыми нитками. А непосвященные все равно путаются. Думают, у нас шпионские шифры и секретный язык. Наивные!
Вон оно что!
«Глуши шляпу!». Это – летняя Хрусталка. Почти никакого криминала. Хулиганка разве что. И… «встретимся на «таблетке»… «шляпу» покажешь». Это уже – Пестрый с Пистолетом. В ноябре. У плавучего бара «Ахтиар».
А еще… «шляпу у меня кто-то ворует». Это – Салман. Старый наркоман, один в огромной и нехорошей квартире, куда из «семьи» почему-то попадают лишь немногие. А я, получается, чудом попал! Выходит, у старика воруют маковую соломку?
А почему… дурь хранится именно у него в квартире? И не от того ли доступ на его жилплощадь открыт немногим? А чем я-то заслужил?
Блин, сколько вопросов!
Я помотал головой.
Про главное-то чуть не забыл.
– А почему ты уверена, что девочку… убила не «семья»?
– У нас не бывает передозов, – просто ответила Марьяна. – Это вне закона, вне правил, вне принципов. Мы по старинке живем. По-человечески. У нас доза для семьянина – бесплатная. И продукт – натуральный. Растительный. Но в городе появились люди, которые начинают на дозах делать выгоду. И препараты у них… не такие безопасные. Яд, одним словом. И появились они… как раз года два назад. Приблизительно. Может, чуть меньше.
– А как их найти?
Марьяна покачала головой.
– Ты расспроси Федора. Только он говорить с тобой будет лишь тогда, как войдешь в «семью». А если это произойдет, поверь, на тех барыг, как их ты назвал, «кооператив трафаретчиков», тебе станет глубоко наплевать.
– Почему?
Она усмехнулась.
Думаю, все же я ее понял. По крайней мере, мне так показалось.
– Ты хочешь сказать – это… вечный замкнутый круг?
– Он самый.
Женщина бросила погасший окурок в урну и как ни в чем не бывало спокойно пошла вниз по лестнице. В архив. Стало быть, интимный разговор с демонстрацией собеседнику варварски изувеченных эрогенных зон, надо думать, уже не функционирующих по их природному предназначению, окончен… к моему великому сожалению. Вопросы вот только остались. Даже больше их стало. На порядок. К примеру: а почему Марьяна так легко мне доверилась и так много всего нарассказывала практически незнакомому постороннему человеку?
Странно. Чертовски обаятелен… видимо.
Это сарказм был, если что.

Глава 19
Непрошибаемый авось

Целую неделю ничего не происходило.
Если не считать моих периодических схваток со Штопором, нагнетания всеми остальными преподами предсессионной жути и грозящей завалиться по срокам курсовой по проектированию двигателя внутреннего сгорания. И зачем его вообще проектировать? Ради чего? Немцы давно уже все спроектировали! А мы всем курсом снова пытаемся изобрести велосипед – хоть на миллиметр, но переплюнуть-таки этот проклятый «дойче орднунг».
Тщетно.
Если взять нас с Сашкой – мы даже с готового чертежа не успеваем слизать эту дурмашину, чего о других говорить? Бедолаги. Хотя подозреваю, что они тоже далеко не все… чисты на руку. Где у немцев – орднунг, у нас – смекалка и непрошибаемый авось.
Где немцу смерть, там русскому…
Короче!
Я со всей своей неуемной русской головой окунулся в учебу по самые ноздри. Старался даже в свободную минуту не думать о странных и неприятных на вкус событиях моего «любимого» месяца ноября. Берег свои мозговые извилины для их напряжения, что называется, по назначению – для зачетов и экзаменов. А не для решения загадок и ребусов полукриминального толка. Благо… отсутствие в поле моего зрения бывшего мента Аниськина этому способствовало как нельзя лучше.
Плюс еще одно!
К своему удивлению, я не мог нарадоваться на своего нечаянного партнера Сашку Егорочкина. Думал, будет балбесничать, певец отечественной наркомании, так нет! Был деловит, собран и целеустремлен – что вообще не похоже на Шуру Плана! И откуда только силы брались в этом белобрысом теле на ту титаническую работу, что свалилась на нашу голову прямиком из кабинета черчения. Шепну по секрету – часть узлов лично моего проекта была выполнена руками благодарного Сашки! За то, что я нарабатывал ему необходимые цифры в пояснительной записке, чтоб хоть чуточку было похоже на правду.
Порадовал!
– А ты бывал на «Ахтиаре»? – спросил, между прочим, меня как-то вечером Сашка, когда мы в поте лица трудились над курсовой в актовом зале техникума.
Я в это время забивал стэковые формулы в свой новенький калькулятор «Электроника МК-61» – тот, что с элементами начального программирования. Хоть и муторно, но… для меня это как своеобразная дань ностальгии по канувшим в… будущее «Спектрумам» и «Пентиумам» – никак не могу дождаться взрыва научно-технической революции!
– Что ты говоришь? – поднял я голову от прибора с мерцающими зелеными циферками.
– «Ахтиар», говорю. Судно-катамаран с дискотекой. Бывал?
Я попытался переключиться.
– Так… только снаружи видел. А ты чего спрашиваешь-то? Редуктор закончил обводить у распредвала?
– Заканчиваю. Размерные линии только остались. А я вот… на днях побывал на «Ахтиаре»! Классно там. Музыка, коктейли, девочки…
– Когда ты все успеваешь? – произнес я равнодушно, снова залипая в калькуляторе. – Не человек, а… Электроник МК-62.
– А тебя там знают! – неожиданно заявил Сашка. – И неплохо.
– Кто? – снова поднял я голову. – Девочки?
– Не-а. Тип там один есть… Толик. Он из администраторов, то ли официант, то ли вообще – дискотеку ведет. Я так и не понял.
Я задумался.
Это… Пистолет, что ли? Бармен-качок? У меня там вроде нет больше знакомых. Это он типа меня знает? Да еще и рассказывает всем… кому ни попадя. А кстати!
– Ты как с ним столкнулся-то? – хмуро поинтересовался я у Егорочкина, выключая калькулятор. – И как вообще про меня разговор зашел?
Сашка почему-то стушевался.
– Да я… и не помню даже. Я это… вмазанный… то есть выпивши был…
А вот это действительно интересно! И странно…
Так вмазанный или выпивший? Насколько я знаю Сашу Плана – он никогда не хвалился своими пьянками, как все остальные. Он все свои состояния опьянения всегда списывает на якобы употребление «дури», высокомерно поглядывая на нас, любителей кагора и плодово-ягодной мурсулы! Хотя, гаденыш, зачастую и сам пьет вместе с нами. Что поделать? Образ. Жажда – ничто, имидж – все!
А теперь Саша План поправляет себя так, будто бы случайно оговорился. Он что, действительно вмазался? И теперь вроде как стесняется этого?
Предельно странно!
– Ну-ка, ну-ка, поподробнее, – отложил я «Электронику» в сторону. – Давай колись, Сашуля, что ты там делал на «Ахтиаре»? А самое главное – когда? Мы каждый день с тобой допоздна здесь просиживаем!
– Так ведь… в воскресенье не сидели же. Так? И в субботу… разошлись рано.
– Ты сам в субботу ныл, что простудился! Температура, говорил, трясет всего. Я тебя и отпустил… мокрого как мыша!
– Прошло. Пропустил пару коктейльчиков – и прошло.
– Кучеряво живешь, Саша. А деньги откуда?
– Толик угостил…
И вытаращился на меня испуганно, словно проговорился в чем-то интимном.
Я прищурился и зверски выпятил челюсть в его направлении.
– А-ах… Вон оно что-о? – протянул зловеще. – Угостил, значит?
– Ну… угостил. И что тут такого? За знакомство ведь…
Ой, что-то тут нечисто!
И это «что-то» каким-то боком связано именно со мной – кожей чувствую. Тем самым местом, где «тварь ревуще-скользкая» чует свои непоявившиеся крылья.
Я пристально рассматривал Егорочкина, который очень фальшиво старался продемонстрировать свой деловой интерес к лежащему на сдвинутых столах ватману.
– А ведь ты мне всего не расскажешь. Правда, Саша? – задумчиво произнес я, наблюдая за Сашкиной лживой пантомимой.
– А что я должен? Ничего я не должен. Рассказал уже все… – заюлил он. – А для крепежа размеры нужно выносить? Тут этих шпилек на чертеже… как у дурака фантиков.
Я не ответил. Сам знает, что не нужно. Следы путает.
Значит, Пистолет интересуется моей персоной? Ага. И зачем это, интересно?
Давай подумаем, раз Саша тут Штирлица изображает.
Из общих знакомых у нас с Пистолетом лишь только мой чертежный друг и… гопник Пестрый: Василь Кравсилович собственной персоной. Который, насколько я помню, тут как-то на днях ждал от меня стоху за возвращение священного конспекта. И эту искомую стоху в итоге не получил. По причине того, что его друг и товарищ Кролик в свою очередь огреб табуретом по шаловливой ручке, тыкающей ножиком в живого человека. И, сам того не желая, вернул-таки столь нужный мне конспект, причем совершенно бесплатно. Больше скажу – напуганный табуретом Кролик, что подался в бега, мог и не сообщить Васе, что доброе дело по возвращению чужой тетради хозяину он уже совершил. А! Да что там: он же вообще не знал о нашей с Васей сделке! Поэтому и был при нашей встрече в верхах столь бескорыстным. До умиления.
Хоть и слегка агрессивным.
А Вася к вечеру, стало быть, все же приперся в кусты за обещанной денежкой. И был, скорей всего, до слез огорчен моей возмутительной непунктуальностью. И последняя петелька в рассуждениях: не мог Вася на стрелку явиться один – не из сильно благородного он контингента. Значит, взял себе в помощь… два пишем, три в уме… раз не Кролика, который бегает по терновым кустам, значит… гражданина Пистолета!
Бинго! Круг замкнулся.
Потом Пистолет у своего нового знакомца Саши Плана узнает, что он, как и я, – из судостроительного техникума, пускает пробный шар по поводу моих примет: средний рост, зеленая куртка, наглое выражение лица – и… шар залетает в лунку! Меня, оказывается, тут все знают. Хочется добавить «и любят», но с этим пока напряженка.
Вот такая цепь исходных посылок.
Какое умозаключение из них вырисовывается?
Правильно: при помощи Пистолета меня ищет, дабы сурово наказать за недостойное поведение, побитый когда-то мною собственноручно туалетный бандит Вася Пестров. «Красная армия» ведь «всех сильней»… согласно Васиному отчеству? Конечно, сильней! Ни капли сомнений.
И надо ли мне это огорчение? Полагаю, что не очень.
Поэтому… продолжай, Сашик, изображать штандартенфюрера и молчать в тряпочку. Пялься в свой… двигатель внутреннего сгорания, который так и не получит для своего крепежа выносных размеров. Ибо они… унифицированы! Спасибо немцам.
Орднунг – помните?
Дверь в актовый зал вдруг яростно затряслась. Мы вздрогнули от неожиданности.
Хорошо, что молчание в наших рядах несколько затянулось – не слышно нас было снаружи. А дверь… мало того, что я ее на ключ запер, так еще и ножкой стула ручки зафиксировал – без пластида не вскроешь.
– Есть там кто? – забубнил сумрак за дверью и еще раз потряс нашу конструкцию, которая почему-то стала казаться уже и не столь надежной. – Опять, сволочи, свет не выключили! Когда ж это прекратится? Сколько можно этим дуракам говорить? Понапринимали идиотов в учебное заведение…
И по громкости на убыль в сторону хоздвора:
– Сталина на них нет. Студенты-интеллигенты. Гомосеки в библиотеке. Гитаристы-онанисты. Активисты-пропагандисты. Бу-бу-бу-бу-бу-бу-бу…
Дальше было уже не слышно. Хотя знаю наверняка – было! Не могло не быть.
Завхоз.
Давид Адамыч.
Ему бы стихи писать в стиле Маяковского, а он все по Сталину тоскует.
Гвозди бы делать из этих людей – не было б в мире… душевней гвоздей.
– Ушел?.. – шепнул перепуганный Сашка. – Он сейчас входную дверь закроет до утра!
– Через хоздвор выйдем, – отмахнулся я, возвращаясь к калькулятору. – Через ворота можно пролезть. Там корпусники пару прутьев снизу подрезали. И защелки самопальные подварили: пластину оттянул – прут из паза вынул, отогнул – и вперед. Просили только на место все защелкивать, чтоб Адамыч не спалил.
– Покажешь?
– Нет. Через верх лезть будешь… Саша! Покажу, конечно. Зачем спрашиваешь?
– Просто…
Нет, он положительно не похож сам на себя. Где легкость, где былая самоуверенность? Саша, ау! Где ты?
Вдруг накатило смутное и очень нехорошее подозрение.
– А ну-ка руку покажи свою!
– Чего-чего?
– Локтевой сгиб, говорю, к осмотру!
– Зачем это?
– Затем!
– Да пошел ты! Не покажу.
– Точно?
– Отстань!
Я задумался.
Ведь не отец же я ему родной?
«Что я, сторож брату своему?»
В принципе, и возмущение его выглядит вполне естественным: «Как ты мог такое подумать, друг?» – и ладонь тыльной стороной к отвернутому лбу. Это к тому, что четвертый год всем врет, что наркоманит!
И все равно лучше бы своими глазами удостовериться, что вены чистые – сейчас под водолазкой не видно. Я слышал, что неофиты всегда колются именно в локтевой сгиб, в медиальную вену. Мол, пару раз уколюсь и завяжу. Типа мне запросто. А следы от двух-трех уколов не подозрительны: кровь сдавал на анализы, а медсестра-практикантка вену не могла сразу найти, несколько раз колола.
А от кого я это слышал?
Задумался, вспоминая. Несколько раз даже лоб потер… тыльной стороной ладони. Нет, не от Марьяны. Раньше. Гораздо раньше! Да от Сашки же и слышал!
Вот же… жук.
Эрудит хренов.

Глава 20
Устами младенца

В конечном итоге – переночевали в актовом зале.
Как бомжи. Лежа на не очень чистом полу под отопительными батареями и засунув под головы стопки книг вместо подушек. Поэтому с утра оба выглядели осунувшимися, мятыми и пыльными. Впрочем, как и большинство студентов перед серьезной полувыпускной сессией.
Сашка просился со мной в музыкальную каморку за сценой испить чаю, но я был непреклонен – правило есть правило: в зал – еще куда ни шло, в святая святых – только ближний круг. Прогнал его в буфет, благо наша местная кормильня работает спозаранку. Пусть там харчуется.
Ближе к началу занятий в каморку подтянулись и братья-музыканты.
Выспавшиеся, чистые и относительно сытые (по крайней мере, от моего пустого чая все дружно отказались). Особо счастливым выглядел Вова Микоян, что всех ненавязчиво раздражало. Ну, кроме меня, естественно. Мне таки плевать, каким солнцем пригрело его армянские бока.
– Вова! Да ты никак прелюбодействовал всю ночь? – Наш барабанщик Андрюха выдал именно то предположение, что вертелось у всех на языке. – Люди! Ну ведь нельзя же выглядеть таким безобразно довольным в это гнусное утро!
– Да пошли вы, – цвел Вова и разве что не пахнул… на наше счастье. – Отстаньте все!
– Все нормально, Вовчик, – похлопал его по спине Рома Некрасов. – Когда-нибудь это и у тебя должно было случиться. Лучше раньше, чем позже. Но и позже… не фигово.
– И ты пошел тоже!
– Реально, Вовка. Кончай улыбаться, черт! Я эту ночь в нашем актовом зале провел. На полу, между прочим. И то не улыбаюсь. А ты цветешь, как чайная роза!
– Каждый сам для себя… отличный дьявол.
– Да-да, слыхали уже эту муть. От кого только, не помню. Сам-то понял, чего сказал?
– Пошел ты…
Ромик – сама непосредственность: сел рядом и приобнял Вовку за плечи, спросил:
– Скажи честно, Вовыч, Сонечка тебе дала… разрешение за нее подержаться? Или ты без спросу трогал? Гы-гы!
Вот дурачо-ок! Весь шарм испортил, опустил планку. А такая пикировка была высокая, заслушаешься!
Вовка стряхнул с себя его руку и улыбаться перестал.
– Я тебе сейчас, Рома… в морду дам! – произнес слегка дрожащим от негодования голосом. – Только попробуй еще что-нибудь про нее корявое сказать!
А ведь даст, коли пообещал.
Два друга неразлейвода: оба с Северной стороны, учились до технаря в одной школе, живут в ста метрах друг от друга. В техникум и обратно через всю бухту на катере – всегда вдвоем. Первый раз вижу, что они ссорятся.
– Все-все! – поднял руки Ромик. – Сдаюсь. Сонечка – это святое. Не трогаем даже языками.
Какая муха его укусила?
Вовка вскочил разъяренный и без лишних слов сунул Ромке в глаз. Обещал же!
Именно «сунул», потому что бить наш Вовка не умеет. Ромик поморгал пару секунд, не веря собственным ощущениям и слегка опешив от полученной плюхи, а потом ожидаемо бросился давать сдачи – хорошо, что Андрюха ловко перехватил его на самом старте: Ромка и повыше, и поздоровее своего братана с Северной. Не поздоровилось бы Вовчику.
– Да я! Да ты! Чего бить-то сразу? – изливался обидой Ромик, сдерживаемый уже двумя миротворцами: я подключился. – Это ж имеется в виду не лизать языками… ее, а говорить… о ней! А он ничего не понял. И в глаз?
Наш Ромик – мозги-и! Большие и… детские.
Впрочем, девочкам нравится. Млеют просто от его перлов. На курсе, кажется втором, – Вовка даже блокнотик заводил специальный: для записей особо ярких выступлений друга. Забавно выходило, пока через полгода до Ромки не дошло, что это некоторым образом… обидно, слушай! И он потребовал от Вовки изничтожить весь компромат. Блокнот торжественно сожгли в курилке, и конфликт был исчерпан.
А сегодня – вот так, на ровном месте… и локальное обострение!
Куда катится мир?
– А ты… изъясняйся лучше! – огрызнулся Вовка, уже, наверное, раз десять устыдившись своей вспышки гнева. – Трафаретчик хренов!
Трафаретчик?
У меня непроизвольно отвисла челюсть.
– А при чем тут… «трафаретчик»?
– А ты у него спроси!
– Рома, что значит «трафаретчик»?
– Все! Отпустите меня. Я уже успокоился.
Мы с Андрюхой убрали руки.
– Ну?
– Чего «ну»?
Я выдохнул.
– Кто такой «трафаретчик», Рома?
Роман покосился на друга.
– Тот, кто «трафаретит» таблетки на производстве, – выдохнул.
Я заморгал.
– Чего-чего?
– Объясняю: мы с Вовкой позавчера заболели. Простудились на катере. Я купил аспирин, и мы его пили. Зашла тема о людях, что пакуют таблетки в такие дырявые пластинки, заклеенные калькой. Или фольгой. Я слышал, что их называют «трафаретчиками»…
Вовик хлопнул себя по лбу и закатил глаза:
– Не-эт! Не надо снова…
– Может, фасовщиками?
Ромка задумался.
– Там все сложнее, – заявил наконец он компетентно. – Трафаретчики – это фарцовщики самой высокой квалификации.
– Фасовщики, Рома! Фасовщики. А не фарЦовщики!
– А какая разница?
– Это ты так прикалываешься? – догадался я. – За глаз свой мстишь?
– Не вижу никакой связи.
Мы переглянулись.
А я стал экстренно вспоминать – в каком году взорвется Чернобыль? Не пропустил ли я чего в этом варианте реальности? Да нет, года полтора у нас еще есть в запасе. Тогда что сегодня с Ромиком, ежели нет радиации? Ночное нашествие малярийных комаров? Цилиндрические пирожки Микояна с рыбным фаршем? Обезвоживание недооформившегося организма через чрезмерный секс?
– Рома! Трафаретчик – это тот, кто изготавливает трафареты, – попытался я аргументированно поговорить с товарищем как взрослый человек с… почти взрослым. – Это такие листочки в дырочку. Через эти приспособы трафаретчик краской набивает рисунки на стенах, на тканях, на… корпусных наборах судна. Мы ведь это проходили? Правда? И эти самые рисунки тоже называются трафаретами! Представляешь? Чудо какое!
– Что ты со мной как с идиотом разговариваешь? – возмутился Ромка. – Я знаю, что такое трафареты.
– Ну!
– Только я говорю про других трафаретчиков! Не на нашем заводе…
– Да про каких, блин, других?
– Вот же непонятливый! Да про тех, кто лекарствами занимается, – зачем-то понизил голос Ромка. – Фасует их, это ты правильно сказал. Распространяет. В основном нелегально. Из-под полы. На дискачах, например. В кабаках. На свадьбах. Если видишь на дискотеке хмыря с особым рисунком на груди, это как раз трафаретчик и есть. У него можно колеса купить, дурь всякую, просто таблетки… от кашля. Капли еще…
Вот это поворот!
– Рома, – обратился я к нему очень бережно, дабы не вспугнуть лишней своей эмоцией столь высокий разум, – а какой рисунок на груди у того хмыря? Ты знаешь?
– Буквы завитушками. «Ка» и «Тэ», – как ни в чем не бывало заявил Роман. – Вензелем. Это означает «Кооператив трафаретчиков». Я же говорю!
Он-то говорит…
А я стоял будто пыльным мешком пришибленный.
Устами младенца, как говорится, глаголет истина.
Так просто? Не напрягаясь? Аниськин тут, извиняюсь, попу рвет на британский флаг в поисках именно этой информации, а мне так нате – на блюдечке с голубой каемочкой. Хотя я, собственно, и не просил даже. Не нужно мне это!
– А почему я об этом в первый раз слышу? – задал я растерянно не совсем последовательный вопрос. – И Вовка? И… Андрюха, ты знал?
– Нет.
– И Андрюха не знал. А мы ведь, на секундочку, и работаем на этих самых дискачах! И на свадьбах тоже играем. Играли. И ни ухом ни рылом…
– И что?
– И то! Ты откуда это все знаешь? Сам видел этих… хмырей на дискотеках? С буквами?
Ромка почесал в затылке.
Типа, соврать или нет?
– Сам я не видел, – медленно, но все же сказал правду. – Слышал. Девчонка одна рассказала. Недавно совсем. Не из нашего технаря. С общаги хлебозавода.
– Там, где Сонечка работает? – на автомате уточнил я, заметив, как встрепенулся Микоян, блюдя честь своей возлюбленной.
– Не-эт, Сонечка не в общаге работает. Она на самом заводе. Технологом…
О! Рома. Ты – мир!
Даже Вовка снова заулыбался.
– Слушай, Ром. А ты меня познакомишь с той девчонкой, что знает про этот «кооператив»? – попросил я. – Для дела. Не для любовных ухаживаний.
– Да хоть и для любовных, жалко, что ли, для друга? – Ромка укоризненно покосился га Вовчика. – Мне-то что? Да ты ее и так знаешь. Чего знакомить? Это Ленка-певичка из народного хора. Помнишь? Летом пела у нас в ансамбле «Меланхоли́ю, дольче мелоди́ю». И «Снег кружится» еще, и…
– Я уже вспомнил, Рома. Не надо весь ее репертуар мне пересказывать!
– Ну тогда ладно.
И замолчали все: кто-то продолжал на кого-то дуться, кто-то экстренно до боли в извилинах прокручивал в голове вновь открывшуюся информацию, а кто-то просто безмятежно постукивал палочками по собственным коленям, имитируя сложные переходы ритма в стиле реггей.
Где ты, Аниськин?
Информация как раз тебе в кассу! Мне, знаешь ли, как-то… не с руки заниматься всей этой гнилью: сессия на носу, курсовая, а там и диплом не за горами.
Надо же… «Кооператив трафаретчиков». Свадьбы, кабаки, дискотеки…
И… плавучий бар «Ахтиар»!
Остро засосало под ложечкой. Знакомый симптом – разгадка ребуса где-то рядом. Хоть этот ребус и не для меня вовсе, как я сам себя только что уговаривал.
Только… мне ведь нетрудно проверить? Да? А потом при случае выложить все, что узнал, Аниськину. Мужик ведь ищет козлов, погубивших его дочь, – это ведь дорогого стоит! Достойно уважения. И если я, к примеру, ухватив за кончик нити в его расследовании, подержу немного и брошу, упуская, возможно, драгоценное для него время – то чем я лучше тех самых козлов? Ничем…
Не понял. Я что, сам себя уговариваю?
А! Врубился: приступ шизофрении. Это моя взрослая составляющая нашего общего головного мозга проводит урок нравственности и милосердия для своей молодой проекции – черствой пока, циничной и равнодушной к горю и проблемам чужих людей. Впрочем, такой же, как и большинство представителей нашего молодого поколения – будь они хоть при социализме, хоть при капитализме, хоть при первобытно-общинном строе. Разница ведь не очень-то и велика! Она может различаться в количественных категориях, но вектор… Вектор един! И называется он – «эгоизм молодого хищника»: в первую очередь – всё под себя. Кто успел, тот и съел. Кто раньше встал, того и…
Все! Хорош.
Хватит морализаторства. Так уж и быть – сходим… на этот ваш «Ахтиар». Посмотрим, что за трафаретчики такие там бал правят. Под носом, между прочим, у органов правопорядка и судовой команды этой калоши.
Пистолет! Слышишь меня? Жди, дорогой.
Я уже иду.

Глава 21
Сахарок карамелью

Нежданчик!
К моему удивлению, Сашка План почему-то отказался сопровождать меня в экспедиции на плавающую дискотеку под названием «Ахтиар». Мол, и хотел бы вроде, да нет такой возможности. Наплел про какие-то неотложные дела, про нуждающихся в его квалифицированной помощи несчастных родственников и про фатальную нехватку личного времени для всех вышеперечисленных манипуляций. Выглядел он при этом очень неубедительно: прятал глаза, сопел, пыхтел и заикался. И странно, и подозрительно одновременно. Короче, лажа какая-то перла из Саши. Ведь сам же тему завел вчера вечером и тут же съехал – суток не прошло!
Ну и… ладно. Не очень-то и хотелось, если честно. И один справлюсь!
Не гордый.
После третьей пары в технаре не задержался ни на минуту: отбился от всех домогавшихся тела старосты скороговоркой «Все потом, все потом…» и скатился по центральной лестнице. Выбежал на площадь. Свобода! Ведь тут – как по зыбучим пескам бегать: остановишься – засосет. Кругом друзья, знакомые; малознакомые, но знающие тебя заочно; вообще не желающие тебя знать, но рассчитывающие на твою помощь; ненавидящие тебя, но вынужденные общаться; ненавидящие общаться, но вынужденные делать это, так как староста в техникуме – это еще тот пуп земли! И если не покинуть альма-матер после занятий в течение минуты – считай, что для тебя началась четвертая пара. Общественная. Дополнительные занятия факультативом.
И это еще про комсомол не сказано ни слова!
Я ведь до кучи еще и в комитете состою, хотя за семестр был на заседании всего лишь один раз. Удавалось, знаете ли, безнаказанно саботировать. А если чуть тормознешь после пар на втором этаже – глядишь, и ты уже в капкане: главный комсомолец всегда там пасется на заливных лугах, жертв выискивает.
Он ведь у нас новый, кто не в курсе.
Поменялся три года назад при достаточно тревожных обстоятельствах.
И я так скажу – старый хоть и оказался сволочью, но был гораздо демократичнее.
Душевнее, что ли…
Ладно.
Итак, вырвался я из техникума.
Отсюда до Артбухты, где паркуется «Ахтиар», – десять минут вразвалочку. Все-все-все, морские волки, шутит дядя: конечно, не паркуется. Чалится. Ладно, окей – стоит на причале. Ошвартован к берегу. Замер на стоянке. Правильно?
Сам знаю, что… нет.
Этот катамаран уже с Приморского прекрасно видно: белоснежный красавец, хоть и выглядит пузатой каракатицей. Стоит попа к попе рядышком с деревянной «Баркентиной». Только польский выкормыш – все же таки плавающий бар, а наша отечественная «Баркентина» – увы, уже сухопутный пляжный кабак. Такая вот сложная корабельная судьба!
Во избежание конкуренции друг с другом каждый вечер «Ахтиар» загружает клиентов себе на борт за дорогие, надо сказать, входные билеты и отправляется в открытое море. Болтается где-то там на волнах часа четыре и к полуночи – снова на швартов.
Хочешь продолжения банкета?
Пожалте – «Баркентина» рядом. Через полста метров к северу по пирсу. Там можно хоть до утра колбаситься, и дешевле выйдет. Хоть и без натуральной качки под аккомпанемент чаек-калометателей, но тоже не кисло.
Мне желательно встретиться с Пистолетом до выхода судна в море.
Выкидывать за свою собственную авантюру, за это во всех смыслах сомнительное мероприятие лишний червонец мне, советскому студенту, совесть не позволяет. И личная персональная жаба, воспитанная в лучших традициях легкой неустроенности социалистических реалий: дефицита на роскошь, ненавязчивого сервиса, аскетизма и лаконичности вкусов. И это даже не в упрек – советский человек скорее на книги потратится, чем на легкомысленные «гульки» по ночам.
Впрочем… и «советский человек» встречается разный.
Минуя здание театра, мне неожиданно пришло в голову – скверик с кодовым названием «таблетка» и прогулочный катамаран «Ахтиар» находятся точнехонько на одной линии, проходящей поперек бухты.
Случайность? Совпадение?
Или это у меня опять режим паранойи включился? Если и так, то… он не раз мне жизнь спасал, вообще-то. Пусть будет.
Чем не «шестое чувство»?
Вдали, на рейде центральной бухты, – белые барашки волн.
Это значит, что в открытом море за пределами акватории штормит уже не по-детски. Могут и отменить рейс. Хотя… «Ахтиару» шторм не сильно-то и страшен: два корпуса, низкая осадка, повышенная плавучесть и элементы непотопляемости в обоих трюмах. Пассажирское же судно! Это вам не хухры-мухры.
О! Снова корабела включил.
А ведь в жизни по морям ходить даже и не придется. Хотя бы механиком, как учили. Как… сейчас учат. Через год – армия, потом училище и… дальние северные гарнизоны на всю жизнь до дембеля. Где из ближайших морей – лишь море белого цвета, да и до того – полтыщи верст на север…
А что, если в новой реальности действительно стать моряком?
Я аж застыл на этой самой пресловутой «таблетке», качаясь подошвами на одной из ступенек лестницы, ведущей к набережной. Катамаран – как на ладошке. Вот на этой «чучундре», к примеру, почему бы мне не стать механиком? Или мотористом для начала…
Погонял эту «крамольную» мысль в голове, пообсасывал, да и… бросил.
А нужно ли?
Думаешь, для этой цели угораздило меня вернуться в свое детское, а теперь уже – в юношеское тело с мозгами взрослого человека? Вряд ли. Что я вообще знаю о цели своего повторного забега по «фатальному колесу»? Да и есть ли она вообще, эта цель? Вот метаюсь я по своему детству и юности, спасаю кого-то, разоблачаю, с мерзавцами цепляюсь в смертельной схватке, жизнью рискую. Да что там! Умираю порой по-настоящему. Возрождаюсь, как сказочный герой. И что?
Зачем все это? Ради какой идеи?
Видит бог – не знаю.
И… а хочу ли я это знать? Очень хороший вопрос.
Я шагнул все-таки вниз с облюбованной ступеньки. Потом еще с одной. И еще…
Что ж меня прям ноги не несут на это странное судно? Даже в философию ударился, лишь бы время потянуть! А ну, вперед!
Я упрямо сжал зубы и зашагал в обход кончика бухты к причальной стенке на восточной стороне. Мимо старого доброго опорного пункта милиции. Помнят ли меня еще здесь?
А вот уже и трап «Ахтиара» с неизменным вахтенным на посту.
– Здрасте. А Толика можно увидеть?
Молоденький матросик в костюмчике цвета хаки глянул свысока:
– Какого Толика?
– Ну… бармена.
– У нас только кок.
– А кок – Толик?
– Ага!
– Кока хочу! Позовешь?
– А сам что, не ходишь? Болеешь, что ли? Иди, раз надо.
Странные порядки.
А матросик – так просто эталон гостеприимства.
– Спасибо, дорогой. Порадовал.
– Шагай-шагай себе!
Ну вот за что он меня невзлюбил?
Я не торопясь поднялся по трапу на судно. И где здесь, интересно… камбуз? Толик – кок! Умора. А белый колпак у него есть? Он именно под него себе виски равняет? И полуведерная поварешка у него должна быть! И компрессор… для продувки макарон.
Что-то я развеселился не на шутку.
Так, это центральный трап, надо думать. Зеленая ковровая дорожка, защелки на ступенях, чтоб при качке эта красота в сторону не съехала. Должна вести в зал для дискотек, что на прогулочной палубе. Да, я не ошибся: широкое пространство от борта до борта. Даже каютой язык не поворачивается назвать. Справа помост для аппаратуры: знакомое все – колонки, усилки, гитары. Даже что-то напоминающее мне… Да ладно. Совпадение. А вот слева от меня – уже что-то похожее на бар. И за стойкой кто-то в джинсе и фартуке спиной ко мне активно натирает стеклянные полки ветошью.
Без колпака. Непорядок.
– Превед, Пистолед!
Джинсовый замер с тряпкой наперевес, потом стал медленно оборачиваться на голос. Стрельнул глазами по сторонам, потер нос озадаченно, другой рукой попытался куда-нибудь под стойку незаметно засунуть ветошь.
– Чего надо?
– Шоколада! – вспомнил я Анискина, ну и… Корнея Чуковского прицепом. – Не слышу радости в голосе.
– А чего мне радоваться-то? Пришел и пришел. Если что нужно – говори. Если нет – проваливай. Здесь посторонним запрещено находиться.
– Интересный ты тип, Толя. – Я уселся на высокий барный стул и облокотился на стойку. – Сам же обо мне расспрашивал, а теперь и видеть на рад?
– Да кто про тебя расспрашивал? Больно ты нужен кому, Караваев.
Оба-на!
А я так погляжу – Шура План не больно-то свой язычок придерживал с новыми знакомцами. Не держится у чувака вода в нужном месте.
– Может, и не нужен, – постарался я не подать виду, что некоторым образом огорошен, – а может, и пригожусь кой-кому. Ты про «трафаретчиков» слышал?
Вот это попадание!
Пистолет аж остолбенел у себя за стойкой, выпучив на меня изумленные глаза. Пятнами пошел! А губки, губки-то как задрожали. Похоже, тема для него знакомая. А ведь это я удачно зашел!
– А что ты на меня так смотришь, отец родной? На мне цветы не растут. И узоров нет. Даже трафаретных!
И снова неадекватная реакция – Пистолет вздрогнул и сжал челюсти так, что желваки на скулах заиграли. Решительно уперся руками в стойку и наклонился чуть ближе, не сводя с меня ненавидящих глаз:
– Стучать будешь? К новому папе побежишь?
Вот тут я слегка его не понял.
К папе?
– Я подумаю, – произнес равнодушно, откидываясь на спинку стула, и добавил стандартную формулу: – Поглядим на твое поведение.
Пистолет задумчиво потянулся к стоящим справа фужерам, взял один и машинально стал его натирать. О! Уже профессиональные привычки появляются? У кока?
Я аж хмыкнул непроизвольно: представил себе бегающего между столиками Пистолета в белом колпаке и с гигантской поварешкой в руках.
– Ладно! – Бармен оставил в покое свой хрусталь. – Я тебя понял. Говори, что надо. Деньги? Товар?
– Стой-стой-стой! Не гони лошадей. А налей мне вон той фигни, зеленой. Разговор до-олгий будет. Я ведь не тороплюсь никуда.
И надо срочно прокачать – чем я умудрился зацепить несчастного Толика так, что он даже деньги мне стал сулить? И… товар? Какой товар? А не пресловутый ли это дурбазол, часом? Он же «резина», он же «винт», он же… что-то ведь еще было! «Мыло»?
Эх! Где ж ты, Аниськин?
– Это абсент. Бутылка четвертной стоит!
– Ты мне только что деньги предлагал. Не жмись, Петюня! Наливай давай, может, и договоримся.
– Да пожалста! – Пистолет фыркнул высокомерно.
Что-то он быстро отходит от роли терпилы-аутсайдера. Что я не так делаю?
– Ты с Трафаретом давно работаешь? – попытался я катнуть в его сторону еще один пробный шар.
Катнул и… чуть не сбил все кегли разом!
И бью вроде вслепую, да все как-то само собой в цель попадает.
Бармен чуть не выронил зеленую бутылку на пол: просел на обе ноги и в панике закрутил головой во все стороны. Страйк!
– Ты тише можешь?.. – взмолился он осипшим голосом. – Что ты разорался тут? Чего ты вообще решил… что я с ним работаю? Следил за мной? Ты докажи!
– Кому?
И этот вопрос почему-то оказался самым тяжелым для Пистолета.
Он снова замер, а потом как сомнамбула стал наливать зеленую дрянь в только что натертый хрустальный фужер.
– Стой-стой! Перельешь же…
Остановился.
Невидящим взором уставился на бутылку в своих руках. Потом медленно отставил ее в сторону, достал откуда-то из внутреннего ящика вилку и кусочек сахара и уставился теперь на них, соображая, что нужно делать дальше.
Я с интересом наблюдал за его манипуляциями. Что он собрался делать?
Пистолет задумчиво смочил сахар в бокале, положил его на зубья вилки, саму вилку установил сверху на фужер – так, что сироп каплями стекал на поверхность абсента.
Любопытно.
Напомню – выглядел Толик как курсистка под наркозом. И двигался как натуральный зомби. Щелкнул зажигалкой, поводил огоньком перед собой, а потом взял и… поджег сахар!
Я забеспокоился: он вообще отдает отчет в своих действиях? Ведь пожар на судне – страшное дело! Хоть и вода кругом – внутри железки обычно выгорает все дотла. Именно из-за раскаленного металла вокруг. Оглянулся – далеко ли тут пожарный гидрант? Вроде не очень…
В бокал капал уже не просто сироп, а… карамель, наверное. Расплавленный сахар. Зелень в фужере мутнела и приобретала желтоватый оттенок.
А ведь парень какой-то суперкоктейль для меня готовит. Никак не меньше.
Сам в трансе, а ручки-то помнят!
Похвально.
Пистолет еще немного посвященнодействовал с карамелью да и затушил горящий и полурасплавленный кусок в стакане с водой. Спокойно и уверенно. Ага, приходит в себя.
Ну, что там получилось? Я даже сглотнул в предвкушении.
Мастер приподнял бокал, посмотрел через него на свет, кивнул удовлетворенно, и… в три глотка уничтожил собственное произведение.
Я только челюстью клацнул от изумления.
Настала очередь охреневать и мне. Высший пилотаж барменской квалификации! Не прикопаешься. Круче бывает разве что тогда, когда клиент за все это еще и заплатит из собственного кармана. Ну Толик! Порадовал.
– Пойдем! – произнес он решительно, окончательно приходя в себя.
– Куда?
– Товар покажу. На выбор. Или все же деньги?
– Э-э… давай товар посмотрим. Там видно будет…
Он решительно зашагал в сторону центрального трапа. Я за ним. Главная и две верхние палубы у катамарана общие. Нижних – две, из-за наличия двух корпусов. Пистолет закоулками тащил меня к левой палубе. Наверное, тайник у него там.
В хвостовой части корпуса нырнули через люк с вертикальным трапом в помещение трюма, темное и тесное. Тусклый свет виднелся где-то впереди. Отсеки были и правда водонепроницаемые, как я и предполагал. Только сейчас они были, что называется, раздраены – узкие металлические двери в переборках раскрыты настежь и зафиксированы защелками.
Моя стихия!
О! А в этом отсеке, гляжу, целый склад алкогольной продукции: ящики с бутылками стоят штабелями, рядом подсобки какие-то…
– Здесь, что ли?
– Почти. – Он деловито оглядел свои кладовки и ткнул пальцем на самую крайнюю. – Вот здесь. Ты смотри, а я сейчас.
И полез куда-то за ящики.
Я осторожно приоткрыл грубо сваренную, но капитальную на вид дверцу. Заглянул вовнутрь. Темень, хоть глаз выколи – вообще ничего не видно.
– И что я здесь должен увидеть? – спросил я с вызывающим сарказмом. – Надеюсь, не негров ищем?
– Подожди, я свет включу. Пройди вперед немного. Тесно тут.
Я послушно сделал маленький шаг в темноту и открыл было рот для продолжения саркастических замечаний…
Страшный удар обрушился мне сзади на голову. Дабы не язвил впредь.
Мелькнуло еще напоследок: а ведь что-то подобное…
И всё.

Глава 22
Сны во сне и наяву

Проклятый язык!
Что ж он так прилип к нёбу-то? Страшно даже отдирать – того и гляди кожа кусками начнет отваливаться. И песок во рту… Откуда в моем рту взялся песок? Я чем ужинал перед сном? Морепродуктами? Предварительно вываляв их в гарнире с пляжа?
Нет, этот язык вместе с рашпилем во рту положительно не дадут мне все же поспать по-человечески. Нужно вставать и тащиться на кухню – воды из крана хотя бы хлебнуть. А потом снова – спать. Как же я хочу спать! Что-то я перестал высыпаться в последнее время. На этот раз так вообще… сильно не выспался. Вагоны, что ли, разгружал накануне? Болит что-то у меня… всё.
Всё?
Бли-ин! А на фоне «всего» как же у меня голова раскалывается-то: невозможно просто. К погоде, что ли? Там на улице чего, ледниковый период начинается? Если боль считается индикатором чего-то ненормального в организме, то… да у меня сейчас в голове так ненормально, что с такими аномалиями и не живут, наверное. Сейчас сдохну, видимо, через пару секунд.
Что, живой еще? Так это ненадолго…
Черт! Ведь еще больнее стало. А! Так это я постепенно просыпаюсь, дабы… сходить все же испить водички на кухне. Воды. Как я хочу воды!
Я слегка шевельнулся и вдруг неожиданно для себя застонал сквозь спаянные сушью губы. С трудом, сквозь дикую боль, но попытался все же открыть глаза. Почему-то не вышло. Веки! Поднимите мне веки.
Веки поднимались и опускались – светлее не становилось.
А еще… было холодно. Очень холодно!
Меня пронзила крупная дрожь, добавив голове еще порцию «ненормальности» с ожидаемым болевым эффектом. Да взорвись уже, башка, осколочной гранатой – всем легче станет! И… кажется, кухни с водопроводным краном здесь искать, видимо, не имеет смысла. Потому что… просыпается память.
«Тесно тут», – всплыло откуда-то из-под корки.
И сразу же предыдущее: «Подожди, я свет включу. Пройди вперед немного»…
Точно!
Похоже, кто-то недавно врезал мне по затылку.
Кто-то?
Я пошевелился и снова непроизвольно застонал. Отодрал все же язык от нёба и прикоснулся рукой к лицу. Губа разбита? Это, наверное, при падении. Осторожно потрогал затылок. Корка. Большая корка. И… я даже края раны могу пощупать пальцем: рваная поверхность, пульсирующая острой болью.
Упорно ощупываю себе голову, стараясь не обращать внимания на боль. Кость торчит где-нибудь? Осколки? Вообще что-нибудь твердое, острое есть?
Вроде нет.
Это первая хорошая новость. Еще будут?
Сдерживая рычание, я перевел тело из лежачего положения в сидячее: оперся спиной о холодную металлическую поверхность. Сырую. А еще заметил, что она слегка вибрирует в такт работы далекого двигателя… мм… внутреннего сгорания.
И это помню?
Постепенно, буквально по граммульке, все всплывало из неведомых глубин памяти и становилось на свои положенные места. Хотя надо сказать, что время от времени все же накатывало уютное забытье как локальное средство от головной боли. И… спать все же сильно хотелось.
От потери крови, что ли?
Я пощупал под собой поверхность. Сыро. Понюхал. Ржавчина и соляра. Лизнул. Соль, горечь. Кровь? Да черт его знает! Со злостью приходили силы. Я сосредоточился, уперся двумя руками в пол и… решительно, рывком встал на ноги. Боль на этот раз почти не полоснула по сознанию. По крайней мере, я остался при памяти. Восстанавливаюсь, значит.
Много раз замечал в своем новом положении, что регенерация тканей у меня повысилась чуть ли не на порядок. Особенно когда я провалился из будущего именно в детское тело. Любая ссадина – на полдня максимум. Ни простуды, ни насморка опять же. А когда в свое время я получил смертельный для ребенка удар доской по голове – всего лишь почесал шишку в итоге да и пошел себе дальше спасать этот беспокойный и неблагодарный мир.
В юности эффект хоть и подрастерялся слегка, но тем не менее сохранился.
Вот и сейчас гляжу – клубок боли внутри черепной коробки хоть и не стал менее агрессивным, но все же поубавил свою прыть – как плазма в магнитном поле. Стал более контролируем.
А с этим уже можно жить!
Я еще немного постоял, покачиваясь на крепнущих ногах, и наконец сделал первый шаг.
Качает из стороны в сторону… Ну да, после обеда штормило в бухте, помню. Дизель вдали постукивает.
Какой вывод?
Простой: мы в море. Что это? Голова заработала? Сквозь завалы колючей боли? Похоже на то.
Еще шаг. Вот и новая стенка. Изгибом снизу вверх. Второй вывод: борт? А то! Корабел я или… погулять вышел? Гуляем обратно: три шага – стенка. Поворт, три шага – стенка. Поворот… поворот… Следующий вывод?
Грустный.
Фигура третья. Печальная! Говоря популярным языком: «Замуровали, демоны!»
Вот это похоже на дверь. На ту самую, минуя которую я негров вспоминал. А неча… быть таким нетолерантным. Стоит как влитая! Не шелохнется от нажима. И стук вязнет в ней, как в вате. Все равно буду стучать, пока есть силы! У меня чего, другие варианты, что ли, есть?
Стучал. Долго стучал. Сильно.
Потом отдыхал сидя. Вздремнул даже.
Проснулся – снова стал стучать. Даже покричал малость. Местами даже матом! Стал чередовать – стук и крик, крик и стук…
Постепенно мышление все четче абстрагировалось.
Вот же гад этот Пистолет!
И ведь подловил же меня, как лоха. Тогда же было ощущение, что я полностью контролирую всю ситуацию: он в шоке был – без всяких сомнений. Волшебное слово «трафаретчик» подкосило кока у самого основания. Пока даже неясно – почему так мощно и фатально. Тем не менее что-то слишком быстро он восстановился и принял крайне неприятное для меня решение, которое я, бестолочь, не просчитал.
Взрослый дядя, етить твою!
Забыл, видимо, что гордиев узел можно тупо разрубить мечом, не ломая при этом свои хитроумные пальчики в попытке справиться с неведомыми петлями. Вот так порой молодость и переигрывает умудренную опытом старость. Будущее за ней – и в этом ее главное преимущество.
Допинг!
Пистолет, скорей всего, так оборзел от слонячей дозы семидесятиградусного абсента. И еще неизвестно, на какие дрожжи упали те градусы. Как ни крути – о дурбазоле Толик знает не понаслышке. А как же? Если работает с Трафаретом.
И все же, что его так напугало?
Если мне не изменяет моя подпорченная монтировкой память, то самым страшным для Пистолета оказалось предложение доказать его контакт с Трафаретом – кому? Вопрос вопросов! Первым делом напрашивается – следователю. И сразу же отбрасывается как никчемное. Почему? Да просто: в Советском Союзе даже статьи нет уголовной по наркотикам. Точнее, есть, конечно, но формальная – с символическими сроками и минимальной практикой применения. Потому что… «наркомании в советском обществе нет и быть не может»… Аплодисменты, товарищи! Бурные и продолжительные.
А за убийство – статья есть!
Ту монтировку, что прогулялась по моему затылку, я даже видел за пару секунд до тех грустных событий – на пожарном щите у входа на склад. Разумеется, не обратил на нее внимания. Потому что даже в дурном сне не мог предположить, что Пистолету захочется меня… убивать.
Да-да! Фомкой по затылку не глушат. Ею череп раскраивают. Если б Толик под своими галлюциногенами ухватил железку рогатыми шипами вперед – мне бы сейчас даже грустно не было. Угомонился бы на веки вечные. Он, видимо, даже не глянул – хватанул монтировку со щита и сразу использовал ее по назначению. Да со всей дури – тупой стороной загиба да по тупой башке самоуверенного прогрессора.
На мое счастье, тупой. Имеется в виду монтировка.
Все же кость у меня так и осталась после переноса во времени чуток крепче костей простого смертного. Вот и жив остался, хоть и замурован в подсобке. Надо же! Второй раз уже такая ситуация в моей жизни. И снова по затылку! Эти злодеи – они сговорились, что ли? Сквозь время и пространство? Мне глаза теперь на затылке отращивать во избежание коварных покушений из слепой зоны? Парктроники ставить?
А подставляться не надо!
И думать головой. Дабы по ней монтировка не гуляла впредь!
Я снова прекратил громыхать дверью и припал спиной к стене.
Передохну.
А что, интересно, Пистолет собирался делать с трупом? С моим, на секундочку, трупом? Ведь не мумифицировать же тело в кладовке? Иначе, простите за физиологию, завоняюсь через сутки. Да так, что годами невозможно будет избавиться от едкого сладковатого запаха мертвечины.
Посмотрите на него! И это он о себе любимом.
Да ладно. Не суеверен.
Значит, по моим расчетам, – Толик-алкоголик должен где-то выкинуть меня в море. Желательно с утяжелением в области ног. А то головой вниз нырять мне как-то некомфортно. В любом случае ему нужно дождаться темноты, изъять убиенного из кладовки и тайно переместить тело куда-нибудь ближе к иллюминаторам. Их я видел на нижней палубе. Тут, совсем недалеко. И было там достаточно безлюдно для подобных аберраций сознания.
Вроде так.
Получается, надо ждать злодея в гости.
И раньше нужного времени не стоит ставить его в известность о факте моего чудесного спасения.
Гляди ты! И даже боль в голове начинает постепенно проходить. Только пульсирует еще что-то в области затылка. Вот что мысль животворящая делает! Используйте, граждане, голову по назначению. А не в качестве точки приложения преступных замыслов распоясавшихся злоумышленников.
Значит… не надо больше стучать по двери и громко выкрикивать нецензурные слова неизвестно в чей адрес. Трюмных мышей только портить. Ждем с этой минуты дорогих людей в гости. Тихо и терпеливо. Рассчитывая по секундам все варианты возможного хода событий. Благо вариантов этих – раз-два и обчелся.
Спиной по бортику я сполз снова в сидячее положение и попытался расслабиться.
Плохо удавалось.
Даже когда накатывало забытье – я сквозь морок чувствовал напряжение. И физическое, и психическое, и… метафизическое – не в санаторий попал, надо думать. В конце концов усталость и ранение взяли верх, и я опять задремал. Мне даже приснилось, что судно в какой-то момент ощутимо ударилось о кранцы пирса и качка наконец исчезла.
Даже уютнее как-то стало. Прямо как дома.
Во сне казалось, что холод не так уже и страшен. Он не настоящий. Он тоже снится, как и все остальное. При желании эту часть сна, где ледяные щупальца лезут к тебе за пазуху, морозят сыростью кожу и парализуют судорогой пальцы ног, – можно просто перемотать вперед. Туда, где начинается другой сюжет. Повеселее. Где за тобой, к примеру, гонится нарисованный трафаретом на бетонной стенке черно-белый тип, у которого в руках вполне себе объемный шприц гигантских размеров. И острие иглы нацелено тебе прямо в шею. Прямиком в сонную артерию. Зачем? Не надо уколов! Я и так сплю. Не пойдет эта серия для просмотра, плохая она! Ее надо тоже перемотать. Черт, батарейки в плеере сели. И стучать ими друг о друга уже бесполезно. Тогда насаживаем кассету на карандаш и… полетел вертолет над облаками.
Вот! А здесь гораздо теплее, чем внизу у моря. Потому что солнце… привычного зеленого цвета. Как у людей. Главное, сахаром в него не капать, а то пожелтеет. И станет мутным. И холодным. Как айсберг. Опасное ведь дело! Прохлопает наблюдатель варежкой – «Титаник» и врежется в льдину. Узнаешь только тогда, когда грохот услышишь.
Да-да, примерно вот такой грохот и услышишь. Точно!
Грохот?
Это дверь, что ли?
По глазам резанул ослепительно яркий свет.
– А ну, сюда посвети!
– Свечу. Есть?
– Ага. Тут он, голубчик. Давай бери за ноги. Понесли. Да не вперед ногами, дурик! Развернись.
Эх, такой сон обломали! Снова не дают поспать…
Что? Это Аниськин, что ли?
Как?..

Глава 23
Монтировочная стимуляция

– Да хватит мне уже эту ватку пихать! В порядке я.
– Сколько пальцев?
– Один.
– Чего?
– Ладно, два! Шутка была.
– Шутка была?
– Все-все, Аниськин. Не заводись. В конце концов, кому тут чуть череп не раскроили на досуге? Мне или тебе?
– Будь моя воля…
Я попытался сбросить ноги с кушетки.
– Лежать!
Я осторожно вернул ноги на место.
– А где ты этого кадра нашел?
Показал пальцем на Сашку Плана, по-сиротски приютившегося на краю табурета у входа в медицинскую каюту.
Аниськин укоризненно покачал головой.
– Если б не этот кадр, тебя б только через неделю искать начали. А еще через неделю нашли бы. Может быть. А может быть, даже и нет.
– Нормальный расклад, – стало до меня доходить. – А как вы вообще здесь оказались? И где… бармен?
Сашка неожиданно нервно хохотнул и заявил нахально:
– Кажись, прочухивается. Думать уже начал! Причем мозгами.
Я покосился в его сторону, но огрызаться не стал. Говорят, Шурик жизнь мне спас. Надо все-таки поиметь уважение.
– Задержали кока?
Аниськин досадливо отмахнулся:
– Чего его задерживать? Кони он двинул.
– Что-что?
– «Умер» это означает. Преставился.
– Оба-на…
– То-то и оно.
Я даже не нашелся, как на это среагировать.
Только теперь обратил внимание, на странный шум далекой беготни и переполоха, царящего и на причале, и на самом «Ахтиаре». В судовой «больничке» нас было только трое, но через открытый иллюминатор, обращенный в сторону пирса, вся эта мышиная возня была отчетливо слышна: кто-то кого-то распекал, кто-то требовал его пропустить за ограждение, а кто-то тихим и напряженным голосом чего-то докладывал начальству по радиотелефону служебной машины. Этакий мобильник с колесами от «Волги».
Доклад был таким «тихим», что даже до меня доносилось:
– …так точно, тащ-лковник… скорее нет, тащ-лковник… да точно нет, тащ… виноват… конечно, знаю… свежий… часов шесть… это судмед… тащ… опрашиваем… вызвали… взяли… берем… виноват… возьмем обязательно, тащ-лковник… да-да… никак…понял… слушаюсь… мм… ага… понял… есть… уф-ф-ф. Да пош-шел ты! Тащ хренов! Козлина. Егоров. Егоров, мать твою! Ты пробу воды брал? Да при чем здесь море, кретин?! Из цистерны, недоумок… питьевой воды пробу. Пить-е-вой! В темпе…
Радиоспектакль на выезде. «Рабочий полдень».
Я вопросительно посмотрел на Аниськина. Он пожал плечами. Мол, а я-то что? Я вообще… не мент.
А кстати!
– А как тебя сюда пустили? – прищурился я, все же нагло сбрасывая ноги с кушетки. – Ты ведь гражданский уже. Посторонний! И что?
Он снова как ни в чем не бывало пожал плечами.
– Друзья, – пояснил коротко. – Товарищи.
– Что это значит?
Аниськин вдохнул сокрушенно.
– Понимаешь… когда Маша. Ну… дочь…
– Я понял.
– Так вот, ее нашли тут рядом. На «таблетке». От нас первыми прибыли ребята с местного опорника…
– Знаком с некоторыми.
– Я с одним учился вместе. В школе милиции. Кореш мой. И так вышло, что сюда их тоже вызвали, когда потерпевший загнулся. И когда Мотя, ну… кореш мой, Матвей увидел труп, то сразу понял, что… короче, у Маши были те же признаки… симптомы… следы…
– Я понял, понял. И он тебе сразу сообщил?
– Ага. Дежурка ж в ста метрах. А у меня телефон дома… Я руки в ноги – и сюда. Еще даже скорая не приехала. Я ж здесь, на горке рядом…
– Ты мне потом все же адрес свой рассекреть, пожалуйста. И телефончик. Если бы ты раньше… А! Короче…
– Ладно. Сюда пришел, смотрю, в кустах – этот. На лбу надпись светится: «Никакой я не случайный прохожий, прикидываюсь только ветошью». Я за шиворот, тряхнул пару раз, фамилия «Егорочкин» из него и выпрыгнула.
– А чем тебе его фамилия не понравилась?
– Вот те на! Да ты сам мне ее и называл намедни. Мол, ждет тебя в техникуме не дождется Саша Егорочкин. Наркоман местный. Дела у вас с ним. Он тоже из будущего?
Я заметил, как у входа возмущенно вскинул голову Шура План. А что? Нечего было байки наркоманские распространять среди студентов.
– Точно. Было дело. Насчет будущего… не, он местный.
У Шурика очень широко открылся рот.
– Короче, еще раз тряхнул его, и твоя фамилия выскочила тоже. Мол, пропал друган Караваев. Вчера вечером пошел сюда на дискотеку, а сегодня с утра на занятия и не пришел…
Я похолодел.
– А сегодня что, уже суббота?
– Ага.
– Мне позвонить надо. Срочно!
Попал я.
Дело в том, что в моей семье я пользуюсь неограниченным доверием собственных родителей: старший сын, отличник, учится в крутом техникуме, да еще и староста группы. К тому же уже совершеннолетний. Коллегиально решили, что меня можно не контролировать по мелочам и посвятить свои родительские потенциалы моему пятнадцатилетнему брату-спортсмену и трехлетней сестренке Оленьке, всеобщей любимице и ласкуше.
Я мог иногда приходить домой навеселе, а потом утром обнаруживать у себя на прикроватном табурете стакан с рассолом, накрытый брошюркой о вреде пьянства и алкоголизма. Я мог по настроению накуриться ароматизированного «Форума» и утром обнаружить брошюрку на другую тему – о вреде курения. Я мог вообще не прийти домой без предупреждения, заночевать у бабушки, у друга – что реже, в общаге – что чаще, у девочки – что очень хотелось бы, но… у нее есть свои родители. И не такие демократичные, как мои. Так вот, по несанкционированным ночевкам – мне нужно только позвонить маме на следующий день и купировать причину для возникновения родительских беспокойств. Мол, тут я. Живой и здоровый.
А в данном конкретном случае после нашей с Планом ночевки в актовом зале я позвонить как раз и забыл. Перевозбудился, видимо, от вновь полученной информации о трафаретчиках. И иже присных…
Свинтус, конечно.
О маме нужно всегда помнить. Тем более в вестибюле техникума стоит дежурный телефон: звони не хочу. Естественно, тогда, когда Адамыч не видит. Жаль, актовый зал еще не телефонизировали! Я б точно тогда позвонил.
Вторую же бесконтрольную ночь пришлось провести в кладовке.
И тоже, как на грех, – без наличия в ней стационарного телефонного аппарата. Был бы жив Пистолет, я б ему высказал.
Мать, наверное, уже все морги обзванивает!
– Тут такое дело, студент. Или кто ты там в будущем?
– «Студент» – нормально. Я уже привык.
– Так вот, студент. Мы здесь… э-э… ну не совсем легально, что ли. Мотя, конечно, про меня знает, но после Моти сюда уже столько народу привалило! И начальство тоже…
– А-а! – догадался я. – Не хотите меня светить? Киднеппинг, все дела?
– Ты это… брось тут свою иностранщину разводить. Пересидим криминалистов, свалим, тогда и позвонишь. От Моти, с опорника.
– Вот уж увольте!
Вспомнилось: «А ну, закрыли свои пасти, засохли все!», и «демократизатором» – хрясь! – по столу. А то и по уголовной спине – хрясь! И еще раз – хрясь! Хрясь!..
Я поежился.
Мотя… обормотя.
А Пистолет, выходит – тю-тю.
И снова передоз, если Аниськин с Мотей-демократизатором не ошибаются. Я попытался восстановить свой вчерашний разговор с панкующим барменом. Вплоть до беспредела с монтировкой. Вроде все ясно и понятно: я наехал – он испугался. Я еще его подраконил, он вообще выпал в осадок. После чего и всосал допинг. Мой, между прочим. Так и не попробую никогда этого зеленого пойла! А оно, надо думать, забористое, если клиент за железкой потянулся в качестве крайнего аргумента. Последний довод королей!
И что произошло после?
Имеется в виду – после попытки умерщвления моей персоны?
Снова допинг? Теперь уже для релаксации. Переборщил, малыш, на радостях? Или… после абсента что-то не так пошло? В химическом смысле. Перенакопились, скажем, старые дрожжи в расшатанном излишествами прыщавом организме. И… допанковался болезный секс-пистолс Мценского уезда.
Все вроде так, но… кое-что и не так.
С Пистолетом – версия прокатывает. А с дочкой Аниськина? Она ведь, по рассказам отца – не хроническая наркоша. Баловалась только, трафаретики рисовала у себя на девичьей груди. Этакий рафинированный протест благополучной советской молодежи. С ней передоз мог приключиться лишь в случае… подставы? Ну да. Неофиты дозу себе сами не начисляют. Они ее уже получают готовой и, можно сказать, – относительно безопасной для здоровья. Да и тертые нарики редко вмазываются сверх нормы. Если и делают это, то в основном с целью суицида, не от жадности. Танк в гараже для «Запорожца» не припаркуешь. А еще это может случиться, если нарика… подставляют.
Зачищают, иными словами!
Ого.
Вон куда меня вынесла интенсивная мозговая деятельность после монтировочной стимуляции!
А я даже больше скажу – передоз можно вызвать и не… передозом. В смысле – без чрезмерного увеличения количества отравы. Потому что количество в теории марксизма-ленинизма рано или поздно переходит во что? Правильно! В качество. Эти доморощенные наркохимики запросто могут сварить бурду, выражаясь научно, повышенной интенсивности эффекта на единицу массы продукта. Недаром – Аниськин не даст соврать – новую партию варева всегда испытывают на прикормленных с этой целью отбросах общества.
Или – у меня по коже побежали мураши размером с тараканов – на неофитах!
Кем и была дочь Аниськина.
И снова круг замкнулся – со звонким и болезненным щелчком внутри черепной коробки, где-то в районе затылка. И ведь не проходит же, болит голова… Где обещанная повышенная регенерация? Эй, кто меня сюда закинул? Природа? Всевышний? Диана? Возвращайте мне то, что положено по праву! А то…
Я остановил свой раздраженный взгляд на Шурике. Теперь – с ним.
– Саша, – позвал я вкрадчиво, – как родственнички твои? Дождались помощи?
– Какие родств… А! Родственнички? Ага, дождались. Помог. Да.
– А скажи мне, Саша. Зачем ты Толику, ныне покойному, мою фамилию называл? А?
– Я?
– А кто еще?
– Так я… не называл.
– А откуда тогда он ее знает? – Я даже голос слегка повысил непроизвольно от возмущения. – Знал!
Спаситель спасителем, но зачем же так нагло выкручиваться?
– Тише, студент, – забеспокоился Аниськин. – Уже снимаются. Обидно будет, если…
– Ладно. Потом поговорим. – Я погрозил Сашке кулаком. – Спаситель.
Он как-то странно на меня посмотрел.
Да что с ним такое?
– Сейчас отъедут – пойдем ко мне, – не терпящим возражения голосом распорядился Аниськин. – Тут рядом. И домой звонить от меня будешь. От Моти не надо. Он хоть и кореш, но я сейчас важного свидетеля скрываю от следствия. А это, молодые люди, уголовка. Слышь, Егорочкин? Рот на замок! И чтоб ни-ни.
Сашка заполошно закивал головой.
– Еда хоть есть у тебя? Что-то я… аппетит вроде нагулял.
– Найдем. Накормлю. Вот там на сытый желудок мне все подробно и расскажешь. Сейчас, чтоб время не терять, вспоминай детали: кто где стоял, куда смотрел, какие слова ртом выговаривал. Все до мельчайших подробностей.
Да-да, он прав.
Я попытался плотнее углубиться в свои собственные воспоминания. И что-то там было… нарушающее цельную картину мира. Что-то меня беспокоящее. Словно мелкий камешек в ботинке. Словно комар ночной, мерзко зудящий в темной комнате. Какая-то пустяковина. И то, что вываливается из сферы криминально-наркотических заморочек.
Не вписывается.
– Все. Можно идти.
– Класс!
– Тише. Не прыгайте. Двигаемся спокойно и уверенно. Шуметь не надо. Но и оглядываться во все стороны каждую секунду не стоит – можно подозрение вызвать у команды. Мы – криминалисты. Отстали от группы. Пошли!
Мы гуськом потянулись из медпункта в сторону выхода.
Когда приближались к главному трапу, ведущему в дискотечный зал, мой камешек в ботинке неожиданно зашевелился наиболее активно. Я остановился на зеленой дорожке и задумчиво посмотрел на ступени.
Дискотека, говорите?
– Ждите, – буркнул я в спину Аниськину и поскакал наверх, поскрипывая зубами от боли в голове при каждом своем прыжке.
– Куда? – зашипели сзади в два голоса.
Но меня уже было не остановить.
Просто вспомнил то, что показалось мне странным при посещении культурно-развлекательной точки. И на что следовало бы обратить внимание еще при жизни коварного кока-бармена.
Я влетел в зал.
Слева – осиротевшая барная стойка. Ожидаемо пустует. Прямо по курсу давешний вахтенный матросик с плохими манерами скоблил щеткой ковровое покрытие. Справа – мини-сцена с аппаратурой. Где между самопальными сценическими мониторами, прямо под микрофонной стойкой лежала… моя приставка!
Перепутать я не мог: свой прибор я знаю до последней царапины.
Вахтенный закончил манипулировать щеткой и уставился на меня. Надо сказать – подозрительно. Помнит меня? Делать нечего. Я развернулся и пошел на выход.
Несолоно хлебавши.
Моя педаль!
Ы-ы-ы…

Глава 24
Синяя яма

Итак, вопрос дня – как моя приставочка оказалась на судне и кто воришка?
На ребят-музыкантов не думаю – тут прав Александр Сергеевич: «…Гений и злодейство – две вещи несовместные». В этом лично я железно убежден: из вора хорошего музыканта не получится – весь наш отечественный шансон тому пример, а музыкант не годится для воровского дела. Не под то заточен!
Значит, педальку им кто-то подогнал. И, думаю, не за красивые глазки. Как же тесен мир! Утихнет буча с Пистолетом – загляну к коллегам. Начнем параллельное расследование.
А сейчас я был в гостях у Аниськина.
Добротная двушка в старинном двухэтажном особнячке, расположенном в самом центре главного городского холма. Места, которые в начале следующего тысячелетия станут невероятно престижными. А сейчас – довольно унылое зрелище постепенно рассыпающихся от старости чудесных домиков послевоенной постройки. Хоть этим зданиям сейчас не больше сорока, но… уж больно агрессивная в нашем замечательном городе климатическая среда: ветра, сырость и резкие перепады температур. А еще – едкая морская соль, так или иначе попадающая на беззащитные стены из известняка и ракушечника. Все сыплется! Аж жалко.
Непривычно высокие потолки в квартире. Это первое, что бросается в глаза после родной хрущевки. Второе – давненько здесь не было ремонта, впору уже и о капитальном подумать. В целом чистенько, конечно, но… неуютно. Как-будто… тут давно никто не живет. А Аниськин? Он – призрак, что ли?
У одной из стен я замер в недоумении.
Это еще что за кракозябра? Что за прибор?
Где-то на двухметровой высоте на стенке тихо потрескивал странный выпуклый треугольник, развернутый углом вниз. У каждой вершины – по палочке параллельно стене: узкие черные пластинки из жести, одним концом прикрепленные к коробке по углам. Та, что внизу – равномерно вращается по окружности. Две сверху – произвольно торчат в разные стороны. Трещат, надо думать, шестеренки и звездочки внутри, посредством которых и крутится нижняя палочка. Ровненько так крутится, уверенно!
Я недоуменно посмотрел на Аниськина.
– А, это? – Он как-то застенчиво пожал плечами. – Это Машка придумала. Понял что?
– Не понял, – заверил я его искренно, – даже и близко не догадываюсь.
– Часы.
– Ну-у… все равно не понял.
– Снизу крутится секундная стрелка. Слева – часовая, справа минутная. В обычных часах они все из одного центра, а Машка разнесла их по углам. Три будильника раскурочила для этого. А мама… помогала.
– А как время определять-то? Циферблата же нет!
– А так и определять. На глаз. Тут просто навык нужен. И привычка. Машка всегда хохотала, когда я… промахивался. А сама так – с полувзгляда…
– Немножко… странновато это.
– Зато оригинально. Художественная фантазия, как она говорила.
– Это называется… инсталляция.
– Где называется? В будущем?
– Ну… да. Там…Часовая в районе часа, ага, минутная… двадцать минут второго?
– Вот видишь? Не так уж и сложно…
И отвернулся, растирая пальцем угол глаза. Соринка, наверное.
Дочка у него – маленький гений. Была. Надо же – додуматься до такого! И исполнить еще. Тут золотые руки нужны. Маленький… мертвый гений. Царство ей небесное. Не повезло ей жить на этой Земле бок о бок с гнусными упырями, зарабатывающими деньги на человеческих слабостях и пороках.
Всем нам не повезло.
– Послушай, Аниськин. – Сейчас я был серьезен как никогда. – А что ты сделаешь, когда найдешь этого… Трафарета?
Он очень выразительно на меня посмотрел. Долго.
Я вздохнул и отвел взгляд. Видимо, вопрос был риторическим.
– Знаешь что? Вот после этого… после этих часов… Как же тебе сказать-то? – У меня что-то бушевало внутри и соленым комком подкатывало к горлу. – Короче… Рассчитывай на меня. Во всем. То есть… абсолютно. В любое время…
– Да… понял я, понял, – бросил он сухо, снова отворачиваясь. – Спасибо. Что там твой наркоша возится? Жрать уже охота…
Сашка План вызвался пожарить яичницу с салом, как его в деревне учили: с луком, помидорами и чесноком. Теперь гремел посудой где-то на кухне. На удивление, у бомжеватого Аниськина в холодильнике оказались все заказанные Сашкой ингредиенты. Его быт вообще оставлял ощущение добротности. Правда… слегка косолапой. Мужиковатой. Без шарма женской изюминки. Впрочем, откуда ей здесь взяться?
Вышли на балкон – Аниськину покурить приспичило.
А вот это красиво!
Шикарный вид на Одесскую балку: обезглавленный, хоть и любовно выкрашенный белой известкой Покровский собор, высокие окна моей бывшей школы за его вычурными стенами. Вдали на холме – одинокая девятиэтажка Первой городской больницы, серая и мрачная, правее – башня с колоннами ее главного старого корпуса. Видны мачты стадиона «Чайка», самый лучший вид на футбольное поле – из окон больничной девятиэтажки. Когда она строилась – даже на стадион ходить было не обязательно: не только мы, пацаны, но и многие взрослые мужики табором раскидывались на строящейся крыше, дабы с высоты птичьего полета полюбоваться на футбольные баталии. Под пивко. За стадионом – гостиница «Крым», с которой меня многое связывает. Даже виден уголок моего дома на Батумской – наша пятиэтажная хрущевка расположена так, что ее видно практически отовсюду. Даже с Северной стороны, где проживают Вовка с Ромиком. Встают такие по утрам, берут бинокль и выглядывают – откушал ли кофия их друг или нежится еще в постельке…
– Здорово у тебя, – восхищенно сказал я. – Жил бы тут на балконе.
Аниськин отмахнулся.
– Все вспомнил, что вчера было?
– Ага.
– Давай рассказывай.
Стал рассказывать.
С третьего раза, но все же Сашка затащил нас на кухню, где с аппетитом слопали его деревенскую яичницу. Неплохо она у него получилась. Маловато, правда: просто яйца все закончились в доме.
Тогда хлебнули чайку с баранками. Молча.
Затем уселись в комнате – мы на кресла, Сашка за письменный стол – и продолжили внимательно слушать мои мемуары, прерываемые время от времени глупыми вопросами Аниськина.
– Когда шел по кораблю от вахтенного до кока – видел кого-нибудь еще?
– Не по кораблю, а по судну, – проворчал я. – В коридоре кто-то мельтешил. Метрах в десяти сбоку у главного трапа. Краем глаза движение заметил, но когда повернулся – никого уже не было. Из команды кто-то пробегал, видимо.
– Не надо догадок. То, что «видимо», – я и сам додумаю, без дилетантов.
Фу ты, ну ты!
– А в зале через окна, что в сторону полубака, – я мстительно посмотрел на Аниськина, уверенный что термин «полубак» ему мало знаком, – видны были еще фигуры на открытом мостике. Спиной к нам. Тоже в серой форме, матросики.
– Долго там стояли?
– Вроде да. В конце разговора я даже не посмотрел. Я за барменом следил, за его эмоциональными подергиваниями в пространстве. Не нравился ему очень разговор наш – к гадалке не ходи.
– Да-да, ты рассказывал уже.
Аниськин задумался.
– А Пистолет пьяный был? – вдруг легкомысленно встрял в разговор Сашка, что-то рисуя за письменным столом карандашом на клочке бумаге. – Просто… пьяные, ведь они более неадекватные? Ведь так же?
– Кто-кто был пьяный? – нахмурился Аниськин.
– Да Пистолет же! – дернул плечом Сашка, не отрываясь от своей мазни. – Я ж говорил.
Мы медленно развернулись в его сторону.
Потом так же медленно повернулись и посмотрели друг на друга. Не сговариваясь дружно встали, подошли к столу, где сидевший к нам спиной Шурик ни о чем таком плохом даже и не подозревал, деловито ухватили Сашку под локти и чуть ли не в воздухе потащили к дивану.
– Эй-эй-эй! Вы чего? Чего вы хватаетесь? Ай! Да больно же…
Не церемонясь особо, плюхнули его на сиденье и сели рядом по бокам, придерживая каждый со своей стороны его за плечи. А потом, снова не сговариваясь, почти синхронно тряхнули его так, что у Сашки голова дернулась с риском перелома шейных позвонков.
– Ты откуда его кличку знаешь, человек дорогой?.. – прошелестел еле слышно Аниськин, и зловеще и задушевно одновременно. – Студент этого бармена ни разу Пистолетом не называл. Поверь, я бы запомнил.
– Да что вы? Чего трясете-то? Знаю и…это… он сам мне и называл свою кличку. Как познакомились…
– Шурик! Посмотри на меня. – Я еще раз легонько потряс его за плечо. – Ты сам слышишь, чего говоришь? Знакомятся два чувака на дискотеке, типа: «Привет, я – План», а другой: «Очень приятно. А я – Пистолет. Будем знакомы». Ты что, тут всех за дебилов держишь?
– Нет… нет… не держу. Наверное… не сразу при знакомстве… потом сказал…
– Слушай! – Я начинал заводиться. – Этот барменчик, упокой всевышний его черную душу, когда свое погоняло слышал, рвотный эффект испытывал. Не нравилось оно ему очень. Это я сразу заметил. А тебе он так сразу взял его и выложил. Представь, что твоя кликуха – Чмо. Ты всем своим новым знакомым будешь хвастаться: «А знаешь, ведь я – Чмо. Круто, правда?»
– К-круто? Где круто?
– В башке твоей круто!
– Постой, студент. Не гони лошадей. Слышь, как там тебя, Саша, ты не журись. Все нормально будет. Врать только не надо… взрослым людям. Говори спокойно и честно: тебе кто кличку этого жмурика называл? Какие-то… ваши общие знакомые? Да?
– Ну-у… Я сейчас уже и не помню точно. Может, и были у нас эти… общие. Хотя, вы знаете, вряд ли! Мы ж познакомились… когда… да где-то среди недели. На дискотеке. А! Ему кто-то там крикнул из толпы, мол: «Давай, Пистолет, наливай!»… ну, чего ты трясешь-то меня?
– Потому что ты пургу гонишь! Когда это к бармену стали по кличке обращаться?
– Знакомый же его, наверное. Или даже друг… близкий… Вот они и… друг к другу…
Что ж он изворачивается-то?
Главное – врет нагло, как сивый мерин. Без фантазии и интеллекта, что называется. Тот случай, когда брехун знает, что раскрыт, но продолжает упорно гнуть свою линию – вопреки логике и здравому смыслу. Не желают они-с слушать никаких аргументов и доказательств. «Люминий – значит, люминий!»
И тут я неожиданно вспомнил.
Был… будет у меня один знакомый пропойца, который говорил мечтательно, всосав пол-литра кислого: «Никогда, Витек, не верь нам, пьяницам! Потому как непьющему человеку нашего брата ну никак не понять: у нас, понимаешь ли, другая мораль, принципы и логика. За стакан синего я могу подробно рассказать тебе, о чем говорила Царица Савская с Гришкой-Самозванцем на китайской границе у Халхин-Гола. В деталях и лицах. Но ты… все равно мне не верь! Точно, правду говорю…»
Как ни прискорбно, но эта «синяя» философия – много-много раз подтверждалась мною на практике. И касалось это не только обитателей «синей ямы».
По точно таким же правилам жили и…
Я рывком задрал Сашке водолазку на правой руке. Чисто. На левой…
На локтевом сгибе отчетливо виднелись красно-черные точки: свежие следы от инъекций, сделанных совсем недавно.
Количеством… в две штуки.
Ах ты ж…

Глава 25
Приют для неприкаянных душ

Говорят, долго хранить секрет внутри себя – очень вредно для личного персонального здоровья. Тайна, замурованная внутри человека, разъедает его изнутри, расшатывает психику и ослабляет иммунитет. Она как опухоль: запустишь – сожрет с потрохами. Если хочешь снова зажить здоровой полноценной жизнью – необходимо вовремя избавиться от излишних секретов. Сам не можешь – попроси друзей помочь. Намекни хоть…
Саша План – прекрасный образчик валидности этой теории.
Он и намекнул.
И мы тут же, не заставив себя долго ждать, в два счета избавили его от лишних тайн. Помогли, стало быть. В результате чего наш клиент, что называется, запел по полной. Соловьем! Чем здорово облегчил свою исстрадавшуюся душу, ну и… свою дальнейшую участь в том числе.
Нет, вы только представьте, что учудил этот популяризатор запретного кайфа?
Если отбросить все подробности – он сам внедрился в «семью» наркоманов!
Можно называть ее кружком по интересам, сектой, притоном, клоакой – не суть. Сами они называют себя «семьей» – по древней наркомановской традиции, берущей начало чуть ли не в прошлом веке: со времен полного отсутствия в царской России ограничений на какие-либо наркотические средства. Да, впрочем, речь сейчас не об истории этой социальной проблемы общества.
Речь о Саше.
Который, прямо скажу, сильно меня удивил. И… я даже еще не разобрался толком: или разочаровал, или восхитил – это время покажет.
Помните тот день, когда мы с Шуриком посетили странную квартиру хиппующего татарина по имени Салман? Навскидку – это был четверг на прошлой неделе. Как запомнил? Просто. Вова Микоян утром того дня подкалывал меня на тему «четверговского дождика», а я возьми и запомни. Получается, Саша колбасится с нариками уже больше недели! А я ни сном ни духом…
Так вот. Салман.
Выскочили мы от него слегка не в себе. Шурик дрожал еще при этом, что конь с мороза. Я еще подумал тогда, что хороший урок ему будет впредь. Получил парень иммунитет от тяги к запредельному удовольствию.
Наивный.
Шурик дотяпал, подрагивая, со мной до остановки на Кожанова, сослался на то, что ему нужно в другую от центра сторону, да и остался там, когда я, скучая, удалялся вдаль на троллейбусе номер двенадцать. А он, получается, развернул свой корпус на сто восемьдесят градусов, и, наверняка по-прежнему не переставая подрагивать всем телом, потяпал обратно к Салману.
А вот в этом месте я не совсем его понял.
В смысле мотивации. То ли он хотел давнишнюю свою мечту исполнить, связанную с грехопадением иглоукалывания, то ли хотел сыграть в разведчика – чтобы больше якобы узнать об этой «ячейке общества» с целью расширения собственного кругозора. А может, и то, и другое в комплекте.
Все равно поразительно – я ж видел, как он передрейфил там, в квартире, когда был со мной. Тем не менее набрался же смелости! Да уж, чужая душа – потемки.
Шатко ли валко – явился Шурик пред грозные очи Темнейшего: вернулся он к Салману. «Хочу, мол, к вам, – возопил. – Другу моему вы предлагали вакансию, а я, обиженный, таки ушел. Не дело это, папаша!» Не дословно, конечно, но что-то наверняка близкое по смыслу.
И татарин сжалился…
– Салман там совсем не главный, – рассказывал Сашка, немного успокоившись от наших пристрастных убеждений покаяться. – Главного зовут Федей. И мы с тобой, Витек, его оказывается, видели!
– Не понял, – нахмурился я. – Там закрыто было. Куда Салман показывал.
– Мужика помнишь? На первом этаже. В татуировках весь. И тельняшка у него была вот тут разорвана…
– На себе не показывай… – рассеянно одернул я Шурика. – Помню я мужика.
– Так это и есть Федя. Кликуха – Достоевский. Он там главный. И… он вообще классный мужик. Умный.
– Чтоб в вену долбиться, много ума не надо, – проворчал Аниськин, – и других подсаживать…
– Да нет! Вы не поняли, – разгорячился Сашка. – Он даже против кого-то подсаживать. Я его еле уговорил. У них там разные правила есть, законы, понятия. Если первый раз – то доза не опасная, очень маленькая. И приход слабый. Называется это – «медовый месяц». В течение этого срока соскочить очень легко. Я и соскочу…
Марьяна мне тоже что-то про «медовый месяц» рассказывала. Все совпадает.
– А он работает где-то? Этот твой Федя, – делая равнодушный вид, поинтересовался Аниськин.
– Работал. Поперли за пьянку. А был мотористом на буксире, в порту. Жена даже у него была, спиногрыз – все ушли. У него квартира была в малосемейке – оставил жене. Благородный. Он больше года околачивался по собутыльникам, спал на улице, зимой на теплотрассах, пока Салмана не встретил…
– А этот Салман, я погляжу, прямо зазывала какой-то. Рекрутер.
– Вовсе нет. Он тогда Достоевским был, но хотел уйти на покой: здоровье уже подводило. А Федя – крепкий, молодой, Салману жалко его стало – тратит свою печень на синьку.
Я чуть не поперхнулся.
– Спас, стало быть, Салман дядю Федора? Облагодетельствовал? Подсадил болезного на иглу?
– Так и есть, – убежденно заявил Сашка. – Ширево вообще полезней для здоровья, чем алкоголь какой-то. Зелье прямо в кровь идет, и печень не страдает.
– Вот так вас, дураков, и покупают на обманку, – горько констатировал Аниськин. – Разводят на мякине…
– Ну, не знаю. Короче, Салман отвалил в качестве простого семьянина, а Федя стал Достоевским.
– Когда это было?
– А я даже и не знаю. Не спросил.
– А тебе так сразу с первого дня и стали все это рассказывать?
Сашка немного стушевался.
– Ну, не с первого. Понемногу за каждый вечер…
– Постой-постой! Ты со мной каждый вечер дизелюху рисовал. Что ты врешь?
Сашка еще больше сник.
– Ну да, рисовал. Допоздна. Потом в «семью» шел. Почти каждый день. У них, понимаешь… атмосфера там…. ну, как в семье. Как в настоящей семье. Все друг друга поддерживают. Помогают. Если «приход» глубокий, до вырубона… так присмотрят. Перенесут на диванчик, укроют. Я сам видел!
Да уж!
Я только головой покачал. Неужели у Сашки так плохо было в его родной семье? Там, под Евпаторией? Так, что наркомановский притон светом в окошке показался? Приютом для неприкаянных душ!
– И к молодым там все очень хорошо относятся. Ну, к тем, кто недавно в «семью» пришел. Нас там двое было – я и… Пистолет. Толик Макаров. Там, между прочим, именно по кличкам и знакомятся. А потом, если только сам захочешь, идут настоящие имена с фамилиями.
Пистолет!
Кое-что начинает проясняться.
– А когда Пистолет вошел в «семью»? Он тебе рассказал?
– Ага. Где-то месяца два назад. И он тоже сейчас на «медовом»… был на «медовом». Он еще бесился от этого. Требовал от Феди полную дозу, но тот все равно не давал. Успокаивал, объяснял…
– А что колют? – заинтересовался Аниськин. – «Винт»?
– Нет! Синтетика – зло. В «семье» все натуральное. Маковая соломка. Сами летом добывают. На дачах, огородах дербанят. Правило – две трети мака снял, треть оставил на огороде. Нельзя хозяев обижать. А то на следующий год сажать не станут.
– Господи! Святые люди.
– Может, и не святые. Но… правильные. В «семье» у всех есть легальная работа, прописка, у некоторых – мужья, жены, дети. Дома никто не колется, все идут на блатхату, что напротив Салмана. Там оттягиваются – и по домам. Все тихо, пристойно, по-человечески!
Опять «по-человечески». Так и Марьяна говорила.
– С Марьяной встречался?
– Да. Она там через день бывает. Ее Мочкой там зовут. Из-за сережек. Муж у нее двинутый на всю голову, все мечтает, чтоб Мочка с дозы соскочила. А она ему – не желаю, мол. А если ты попробуешь подсесть – руки на себя наложу. Типа плохо это… Да, ее не поймешь. Мочка и есть…
– А про Трафарета что в той «семье» говорят? – хмуро спросил Аниськин, видимо уставший от потока розовых соплей. – Слышал что-нибудь?
– Нет. Ничего не слышал.
Сашка отвечал спокойно. Видно, что не кривил душой.
– А Пистолет, мы знаем, был в курсе. Что думаешь?
Егорочкин пожал плечами.
– Надо Сову спросить.
– Кто это?
– Да телка этого Толика. Тоже из «семьи». Только раньше него туда пришла. Они все время вдвоем терлись. Наверняка знает хоть что-нибудь.
– А как ее найти, если не на блатхате?
– Э-э… она, кажись, откуда-то со Стрелки. Пэтэушница… или уже окончила. Ее Фархад привел, родственник Салмана. Он молодой совсем, с ее же фазанки. Потом она от Фархада перешла Пистолету… Да я точно не знаю всех деталей, не интересовался. Узнать?
– Узнай.
– Постой, Аниськин. А мы что, его туда снова пустим?
– Почему нет? Он мальчик большой: восемнадцать есть? – есть. Какое мы имеем право запрещать?
Я с удивлением посмотрел на бывшего милиционера.
На языке вертелся вопрос, сродни удару ниже пояса. Про дочь. Про Машку его.
Промолчал. Тоже, наверное, маленькая подлость. Из тех, что, накапливаясь, превращаются в большое предательство. Не стал педалировать, повернулся к Егорочкину:
– А как у Совы настоящее имя?
– Я не запомнил, если честно. Она тихо что-то вякнула, да меня в это время отвлек кто-то. Федя, кажется.
– А помнишь, Салман обмолвился, что у него якобы «шляпу» воруют?
– Помню. У Салмана тайник. Там самый большой запас соломки. Где именно – знают только Салман и Федя. На блатхате хранить нельзя, такие правила. Каждый прячет долю общака у себя на легальных квартирах. В зависимости от уважения. Салман так самый уважаемый. Одно только непонятно…
– Чего?
– Как Салман может знать, что у него воруют, если он к «шляпе» даже и не прикасается? Тем более не меряет, не считает. Этим Федор занимается. Но тот про воровство молчит. Странно. Вообще… дед у нас с глюками…
– Уже у «вас»?
– Сказал же – соскочу! Вот помогу вам разобраться и съеду.
– Смотри, Сашка! Пойми, мне не пофиг. Вот этому дяде, бывшему милиционеру – начхать на тебя. А мне нет.
– Да ладно, студент. Ты из меня злодея не делай! У парня если есть голова на плечах – сделает все правильно. А коли нет…
– Даже если и нет!
– Есть у меня… голова. И меня вообще не тянет. А когда вмазался… не очень-то и понравилось. Как иголками изнутри по всему телу… а потом – «вертолет», как от водяры. Только… сильнее. Намного. И… необычно как-то. Светло, резко все кругом, сам легкий, чувствуешь, как силы прибавилось. А потом – в сон. Фигня, короче…
– Попробовал – и хватит!
– Хорошо, папочка.
– Да пошел ты! Долбодятел хренов.
– Сам ты…
– Хорош! – вмешался Аниськин. – Узнай мне… про Трафарета. Спроси напрямую у вашего Феди. И Сову мне определи, как звать, где живет и где вообще ее можно перехватить. Слышишь?
– Ладно. Я сегодня туда и закинусь. Можно, папочка?
– Можно, деточка. А будешь колоться, маленький, так коли себе сразу в задницу.
– Хватит, я сказал! – повысил голос Аниськин. – В коридоре телефон на тумбочке, снизу на нем бумажка с номером. Сходите, запишите себе.
– Уже… когда матери звонил.
– А раз уже… валите-ка вы все по домам. Студенты.
– На созвоне!
Спиной чувствую, как у него вытянулась физиономия.
Привыкай, дядя, к новым словам!

Глава 26
Сам погибай…

Героем утра наступившего понедельника был Вова Микоян.
Потому что у него с левой стороны лица под глазом, где-то на треть щеки, красовался огромнейший синяк. Лиловый! В довесок на лбу с той же стороны я заметил небольшую ссадину, а в уголке рта – свежий надрыв. Комплексная обработка!
– Не я это! – всполошился Ромка в ответ на мой негодующий взгляд. – Мы вообще не вместе на катере ехали. Вовка в городе остался.
– Рассказывай! – потребовал я у Микояна. – От и до.
Он зыркнул на меня исподлобья и снова стал возиться со своим басом – струну менял.
– Не скажет, – покачал головой Роман. – Я Вовку знаю. Гордый. Ка-ак горный орел. Вах!
– Не смешно, – буркнул Вовка. – Это мои дела.
– Это наши дела, – рассудительно заявил Андрюха Лысенко, по обыкновению барабаня у себя на коленях палочками. – Один за всех, значит, все на одного. Взяли отметелили самого безобидного. Надо наказывать!
– Кто это самый безобидный?
– Ты, Вова, ты!
Он из нашей четверки действительно – главный пацифист. Ромка – здоровый качок, к такому и задираться страшно. Андрюха – ловкий и резкий, как демон. Барабанщик же! А я… я живу долго. Когда квартет попадает в замес на какой-нибудь особо буйной свадьбе – мы всегда в состоянии за себя постоять. Главное – Вовку к раздаче не подпускать, а то соберет один все пряники в свое лукошко, никому другому и не достанется.
– Сами вы…
– Может, мы и «сами», но твой синяк – наш позор. Надо рассказать, Вова.
– Он Сонечку вчера провожал, – сдал друга Роман. – Они встречались тут, за площадью, где мы в прошлом году памятный знак на день города открывали. Помните? А лично Вова тогда орден подкрашивал на стенке порта. Он любит… ордена!
– Следил за мной? – вскинулся Микоян, сжав кулаки. – Дать бы тебе… в глаз, Рома.
– Повадился. Тебе уже дали, – бесстрастно заявил наш «деликатный» Рома. – Как теперь к любимой пойдешь? С повязкой? Вова Кутузов.
– Ромка! Кончай друга доводить. Ему и так плохо. А где Сонечка живет, кто знает?
– Я знаю! – сказал Андрюха, находясь в легком экстазе от одного ему слышного боя по коленным чашечкам. – На Ефремова. Недалеко от пляжа Песочный.
– Кто тебя просил? – снова взвился Вовка. – Я сам разберусь.
– Мы просто один раз вместе ее провожали. – Андрюха невозмутимо продолжал обстукивать себя палочками, прикрыв глаза от удовольствия. – В сентябре еще. Потом Вова на следующий день сказал мне «отвали». Я и отвалил.
– За Сонечку огреб? Да, Вовик?
– Я сам… Что вам всем надо от меня?
– Ничего не надо. А что «сам»? Об косяк «сам» ударился? Да?
– Об косяк!
– Так давай мы с эти косяком и поговорим. Ведь по-хорошему же хотим. Мирно. Пусть согласится прилюдно, что людей бить нельзя, мы и отвяжемся. Отвалим, как ты в сентябре выражался. Да, Андрюха?
– А то! Наваляем ему по первое число и отвалим.
– И это тоже. Так что, Вова?
Вова вздохнул горько, еще немножко поломался, но… все же выдал свою новеллу.
Все как на духу.
Сонечку вчера около подъезда ее дома ждал какой-то хмырь. Довольно-таки взрослый. И… большой, по Вовкиным словам. С тем хмырем – еще двое чуть поодаль. Поменьше размерами.
Большой хмырь, заметив парочку, не спеша перегородил собой вход в подъезд. Потом рекомендовал Вовке мотать до хазы к мамке, так как у дяди есть свой базар к этой молодой и красивой шмаре и левые пассажиры ему сегодня не в пистон.
Вова хоть и не все рекомендации понял с ходу на слух, но текст почему-то очень хорошо запомнил – все до последнего слова. И в целом содержание текста ему мало понравилось. Особенно огорчило его слово «шмара», хоть оно и сопровождалось достаточно благовидными прилагательными.
Об этих своих грустных впечатлениях Вова и рассказал хмырю, стараясь не сильно раздражать «большого» чрезмерно резкими интонациями. Даже голос не повысил, видит бог!
Но хмырь не внял.
Прошел сквозь Вову, словно его не заметив, ухватил Сонечку за локоток, да и уволок ее аки злой паук в темный уголок. В подъезд в смысле. А Вове, чуть только он дернулся вслед, тут же наваляли нукеры «большого», которые очень своевременно подоспели к месту нечаянного выяснения отношений. Больше Сонечку Вова не видел. А что делал с ней там, в подъезде, мерзкий хмырь – даже представить боится.
Теперь Сонечка по телефону не отвечает. Не подходит.
Родители, да – трубку берут. Только врут, что Сонечки нет дома. А она дома! Вовка знает. Скорей всего, она знать не желает мужчину, который не в состоянии защитить ее от хулиганов. Вай ме!
– Едем! – деловито отложил в сторону свои палочки Андрюха-барабанщик. – Прямо сейчас.
– Сейчас она на работе. – Голос Вовки предательски дрогнул. – Смена до четырех.
– Отлично! У нас пары почти до двух. После занятий и поедем. Подождем ее у дома, погуляем, оглядимся, а ты лично сходишь к девушке по адресу и расставишь все точки над «и».
На том и порешили.
За друзей нужно заступаться. И не потому, что, случись чего, – можно от них требовать ответных услуг. Это примитив. Бережное отношение к другу – это из области генетических особенностей той или иной нации. Скажем, в иных краях принято друзей… жрать. Буквально, ртом. Посыпав солью и сдобрив специями. Из чувства, так сказать, глубокого уважения к другу. Поэтому, скорей всего, там большая напряженка с друзьями. В других краях друга не грех и кинуть. В смысле – обмануть или подставить. Но это только тогда, когда в этой непростой операции реально усматривается конкретная прибыль. Скажем, процентов в двести. Если ниже – уже… аморально, знаете ли. Друг все-таки. А есть места, где ты настолько сближаешься со своим другом – однополым, нужно подчеркнуть – что он порой заменяет тебе даже сексуального партнера! Да-да. Именно так. Как бы это ни бредово звучало сейчас… в 1984 году. Функция «кидалово» к такому другу тоже подойдет неплохо. Есть только риск, что тебе морду… нет, не набьют. Маникюром поцарапают…
Впрочем, это я балуюсь.
Среди нашего народа друг – это проекция древнего рода! В том смысле, что предок наш, будь то скиф, гунн, древлянин, углич и всякий прочий славянин – он жил и выживал в ту суровую нетолерантную эпоху только за счет родовой солидарности. Одиночки были обречены. Предать род – значит предать самого себя. Поставить крест у самого основания собственного родового древа. Ослабить и подвергнуть чудовищному риску все остальные веточки и листочки священного растения, коим и является собственное племя.
Вот это все и унаследовал друг!
Как и государство, нужно сказать. Для нашего брата-славянина предать страну – то же самое, что и предать себя, предать свой род. Ну, исторически так сложилось! А если в каких окраинных уголках и множились коллаборационисты-предатели, то естественным путем тот уголок был просто обречен на упадок и забвение.
С генетическим кодом шутить не надо, безродные свидомиты!
Вот и мои друзья-товарищи: хоть таких умных слов и не говорили, а может, даже и не знали, но тем не менее тягу священного инстинкта под названием «Сам умирай, но товарища выручай» ощущали в полной мере. Потрохами. Своим надежным славянским нутром. Армянина Вову это касается не в меньшей степени. Тем более, что мама у него – русская, из-под Волгограда, кажется.
Сонечка, кстати, тоже наш друг.
Хотя и клавишница. И на русскую, между прочим, слабо тянет: черненькая, глазастая, нос с горбинкой и волосы кудрями. Дщерь Сионова, что бы там ни было написано в пятой графе ее паспорта.
Соня, Софа, Софья, Софония – мудрость, сокровение Господне.
И сейчас «Сокровение» попало в беду. Мушкетеры идут на помощь!
На улице Ефремова мы были уже к трем часам: оказалось, удобнее всего было добраться сюда троллейбусом – до самой конечной шестого маршрута. Место нагулянное – отсюда через курсантский парк мы часто пацанвой бегали к Песочной бухте. Пляж там просто шикарный!
В парке мы и оставили наш первый засадный полк – Ромика. Тут и гулять можно по скверику, и на Софин дом посматривать безнаказанно не возбраняется. Отсюда даже подъезд видать. Вову посадили на лавочку непосредственно у дома. Тоже вполне естественная диспозиция для грустного образа брошенного бойфренда. Андрюха прогуливался вдоль торца здания по дворовой улочке, а я вернулся к остановке. Для обозначения конца маршрута здесь сооружена петелька дороги и есть навес для ожидающих пассажиров. Я все же предпочел забраться в самый центр «петельки», где тоже обнаружил маленький скверик с лавочками между клумбами. Сонечка по-любому вернется с работы на тралике – не заработала еще на такси, – а из этого сквера я прекрасно ее зафиксирую, сам при этом оставаясь малозаметным.
Еще час.
Что ж, подождем.
У лавочки была спинка вполне эргономичной конструкции. Хоть и из рейки. Я с удовольствием откинулся и вытянул ноги. В нашем городе всюду – парки, скверы и бульвары. Это как нигде. Отличительная особенность и визитная карточка, такая же, как и изобилие монументов и памятников, сделанных, надо сказать, по высоким меркам художественной культуры. Я бы даже отметил – в патриархально-классическом стиле: ни абстракций, ни конструктивизма, ни символизма. Нет даже намека на упрощение скульптурных форм.
Все строго и красиво!
Хорошие скульптуры прививают хороший вкус.
А какой вкус привьет скульптура – памятник окурку в Копенгагене? А падающий полицейский в Брюсселе, за ногу которого ухватил воришка из люка? А в Санта-Фе есть бронзовая дама, которая просто «утонула» в тротуарной плитке. Наполовину. Одухотворяет? Разве что своей наготой. А к чему высокому призывает прохожих каменный мужичок в Осло, отбивающийся от повисших на его руках младенцев? Мужичок, между прочим, гол и… некоторым образом, эрегирован. Это от пыла схватки, что ли? А «Писающая свободная латышка»? А памятник пальцу в Париже? А дерево светофоров в Лондоне? Да можно перечислять и перечислять бесконечно!
Только… не дай боже!
Одно только хочется сказать – спасибо тебе, судьба! Спасибо, божественное провидение, за наших тонких и талантливых скульпторов, за искусных до гениальности архитекторов и рукастых строителей, что превратили мой родной город в настоящую жемчужину Черного моря. Неповторимую и ненаглядную.
Ну и повезло же мне родиться именно тут…
Мой город!
Кстати, вон еще один счастливец скачет.
Скульптура называется «Бегущий Ромка, писающий на ходу кипятком». А что, только свободной латышке можно? Ромка тоже… свободен.
Только этот «свободный» не так счастливо выглядит, как… я, например.
Что-то случилось?
– Бьют! Там Вовку бьют! И Андрюху. Ходу-ходу!
Не дадут расслабиться! И получаса не прошло.
Что за люди?

Глава 27
В атмосфере дружбы и взаимопонимания

– Сам-то чего? – бросил я на бегу Ромке, яростно работая коленями и лопатками. – Не вписался, что ли?
– Четверо… их… там…резкие…
Ноги у Ромки длинные, прыжки широкие: как два моих. Каждое слово приходится на очередной скачок. Чтоб не отставать, мне приходится интенсивнее двигаться. Тогда как Ромка – за экстенсивность во всем! Включая женский пол…
– Вовку… в аут… сразу… если б… я… два… на… четыре…
– Все! Я уже понял. Не болтай, дыхалку собьешь!
– Лад… но… не… бу… ду… ду…
Прям так взял и сразу послушался!
Сонечкин дом – сразу за углом.
– Лупим с ходу: ты справа, я слева. Не разбираясь!
– Ага.
Мы давно вместе: друг друга понимаем влет.
Наш план – Ромка берет на себя того, кто крайний справа, я – крайнего слева. Эффект неожиданности на нашей стороне. И тех, кого себе определили – вырубать надо сразу. Напрочь. Тогда в остатке получается: два на два, плюс Андрюха – в зависимости от его состояния, ведь сейчас его четверо терзают! Но он юркий парень, почки себе опустить не должен позволить. Навскидку – шансы хорошие.
Но человек предполагает, а бог… над ним смеется.
Практически всегда.
Мы вылетели из-за угла к месту драки, как два скакуна на финишную прямую: азартные, взмыленные и хрипящие от возбуждения.
Картина маслом:
Вовка – на земле. Свернулся эмбрионом, голову спрятал под руки. Это правильно, молодец. Над ним сверху – один злодей: придушил коленом свою жертву, что-то эмоционально Вовке втирает, активно жестикулируя конечностями. Время от времени злодей тыкает нашего друга кулаком, стараясь попасть ему в голову между рук. Он, кстати, крайний справа. Ромкин. Фас!
Чуть левее – трое агрессоров зажали Андрюху у стены и пинают его ногами. Андрюха пока стоит вертикально, в глухой защите: голова тоже спрятана под руками, сам наклонился и балансирует на одной ноге, на той, что у стенки. Второй, согнутой в колене, незаметно блокирует некоторые удары. Те, что ниже пояса. Те, что выше – гасит локтями. Работает очень ловко и грамотно для такой сложной конфигурации. Если бы те бараны били его руками – сливай воду! Тогда от троих так просто не отмашешься. Кто-то обязательно попадет куда надо. С шести рук-то! Этих красавцев понты подводят – типа хотят терпилу просто запинать позорно. А Андрей в свою очередь из-под рук все видит отлично, голову не теряет и ситуацию держит на контроле. Умничка!
Моя первая цель, кстати – слева. Около Андрюхи.
Ромка на полсекунды прибывает первым.
И тут же краем глаза вижу, как Ромкины ноги неожиданно взлетают вверх. Черт! Попал на прием – бросил его злодей через себя, грамотно подставив корпус под летящую на него опасность.
Мне все же проще: мой клиент до своего внезапного взрыва в башке, возникшего ниоткуда, ничего тревожного для себя не ощущает – так увлечен избиением беззащитного Андрюхи. Чтоб не выбить кисть из-за большой скорости сближения, использую локоть: вгоняю его с разворотом мерзавцу куда-то в область уха. Мерзавец улетает, и тут же я вижу, как умница Андрюха выныривает из своей «глухой защиты» и шикарным апперкотом сметает с лица земли еще одного оккупанта.
А жизнь-то налаживается!
Удар Андрюхи такой четкий, так грамотно поставлен и исполнен, что вражина в полете даже слегка отрывается от земли нижними конечностями. Потом плюхается плашмя на спину там, где только что я стоял – еле успел убрать ногу. И это была моя ошибка – за спиной оказался тот, кто только что бросил Ромика через себя с колена. Самбист, стало быть. А я без должного равновесия. И если честно – даже среагировать не успел. Он врезался в меня на бегу где-то под правой рукой, заключил в объятия и оторвал от земли: тоже бросок! А потом впечатал мое тело в грунт спиной со всей своей силы. Думаю, приемчик из американского футбола или регби.
Попал я, короче…
Вы видели когда-нибудь, как горят черные фонари? Ярким черным цветом! Я – видел. Они вспыхивают ленивыми мыльными пузырями где-то в области больного и от этого жутко раскаленного затылка, феерично пролетают вдоль мозговых извилин и лопаются мраком прямо перед глазами!
Похоже, на пару секунд я все же потерял сознание от удара о землю. Выпал из сражения. Спас меня, вы не поверите, Вовка!
Ай да бас-гитара!
Пока ловкий самбист отделывал меня как бог черепаху, Вовка поднялся на ноги, взобрался на скамейку, что у подъезда, и отчаянно бросился мне на помощь – повис на шее у моего обидчика. Правда, получилось как-то… наивно, что ли? Одновременно и аристократично, и по-детски. Я удивляюсь, как Вовка своему противнику еще пощечин не надавал… дворянскими перчатками! Под горячую-то руку. Смотрю – ухватил хулигана локтевым захватом и даже придушить старается. Аристократ. Самбиста! У которого обе руки свободны. Эх, спасать надо героя.
Я начал подниматься с земли, загоняя боль в спине и затылке глубоко себе в подсознание – с ними потом. У стены шло рубилово юркого Андрея с не менее юрким третьим противником. У них под ногами стоял на четвереньках и мотал головой Ромик. Под ним начинал приходить в сознание и агрессивно шевелиться мой первый поверженный: пытался стукнуть Ромку по почкам. И только тип, протестировавший Андрюхин апперкот и отлетевший чуть в сторону, не желал выходить из нокаута, ну хоть ты тресни.
Наш перевес – четверо на троих. Даже Вовка при деле.
Не успел я об этом додумать – Вовкины ноги тоже взлетели в воздух. Ожидаемо. А маршрут его полета закончился именно там, где Ромик нависал уже над своим все более оживающим противником. В результате чего все трое снова покатились кубарем по прелым листьям.
Надо заканчивать с этим самбистом.
Житья же не дает!
Я окончательно пришел в себя и развернулся к нему лицом.
Что это?
«КТ»! Не верю своим глазам.
У самбиста на футболке трафаретом был выбит знакомый вензель! Достаточно крупно – на всю грудь. Серым по черному: в глаза не бросается, но видно прекрасно, если смотреть прямо в упор. Я и смотрел, несколько потеряв нить и темп сражения.
Что, в принципе, пошло только на пользу.
Самбист возомнил себе, что противник у него деморализован и не представляет серьезной угрозы. Резко выдохнул и рванул ко мне. Лапочка ты моя! Я чуть повернул тело и шагнул в сторону – самбист пролетел мимо. Оправился быстро. Резко развернулся ко мне: чуть нагнувшись и покачиваясь из стороны в сторону – типовая стойка перед поиском захвата. Блицкриг не прошел, поэтому строит атаку более основательно. Как учили.
Самбо – прекрасная культура единоборств.
Совмещает в себе самые разные школы. Но все же, к сожалению, сильно ограничивает спортсмена разными правилами и запретами. Кое-что поправлено, конечно, в боевом его варианте, но далеко не все. К примеру, там нет… точнее, очень редко используются удары головой. А я в свое время баловался элементами индонезийского силата. И школой низких ударов ногами – казачий спас. Не так аутентично, конечно, как ушу, но достаточно эффективно в реале.
Самбист дернул телом в мою сторону.
Может, это и финт, обманка – без разницы.
Я все равно буду выходить из его комфортной зоны, где он как самбист – очень недурен. Для начала – тычковый удар в голень под коленную чашечку. Внутренней стороной стопы. Не глядя. Так как и без того знаю – куда бить и как. А он нет – морщится от боли и опускает взгляд туда, где скоро под брючиной появится лиловый синяк.
Чудненько! Значит, на какой-то миг не видит моих рук.
Малюсенький шаг вправо и вперед, руки свисающими кистями – чуть выше его плеч, движение – «стряхнуть воду с пальцев» по глазам. Разве такое в самбо есть? И сразу же – захват двумя руками за затылок и без пауз, продолжением импульса – головой в грудь. Если в лицо – будет летально: затылок зафиксирован, а в лицевой части черепа очень слабые кости, особенно в районе носа. Не надо так радикально. В грудь – гораздо лучше. Безопаснее. Максимум – будет трещинка в ребре, да и то вряд ли. Вот дыхание перехватит обязательно. Больно будет – это тоже факт: ведь там же сердечко рядом. А на опасность, направленную в область сердца, организм всегда реагирует острой нестерпимой болью. Бывает, что и парализующей.
Я шагнул назад выставив перед собой открытые ладони.
В силате это – открытые намерения. «Иду на вы».
Да, все правильно: глаза у самбиста выпучены, руки держит у горла, ртом пытается ухватить воздух. Вот вам и самбо. Длинным ленивым свингом в челюсть сбиваю самбиста с ног. Это ему – за Вовку с Ромиком. Вижу даже, как они поднимаются с земли, чуть пошатываясь, словно деревянные солдаты Урфина Джюса.
Тот агрессор, что был под Ромкой и что пострадал от моего локтя – тоже уже на одном колене, трясет головой. Это он об Вовкину ногу ударился, я заметил: контакт произошел именно в тот момент, когда наш бас-гитарист долетел по воздуху до их с Ромкой тесной пары. Ромке тогда досталось мягкими частями Вовкиного тела, а нижней фигуре «Море волнуется» – аккурат коленом по чайнику. Вон как им трясет в пространстве…
Я вдруг застыл.
Батюшки-светы! Так это ж…
– Кролик! Ты ли это, заячья морда? – воскликнул я в крайнем изумлении. – А ну, повернись-ка, сынку. Точно. Крольчатина! Ты все не угомонишься, сын полка?
Наркоша тоже замер от неожиданности, выпучив на меня покрасневшие глаза.
Щелчок!
Мир замер. Звуки умерли. Остро засаднило в правой руке.
Ну вот и здрасте! Снова-здорово.
И что опять не так? Ножа не видно. Но в третий раз – рядом Кролик! Ты, что ли, чудо, корежишь мою реальность? А почему тогда рука болит – фантомным ожиданием сквозного ранения?
Я огляделся в застывшей реальности.
А, пардон. Есть нож. Куда ж без него?
У стены в жестком противостоянии с нашим барабанщиком его противник решился-таки использовать холодное оружие – нож-бабочка в правой руке в положении порхающей трансформации в боевое положение. Я чудом его заметил – рука за корпусом. На всякий случай сделал в их сторону пару шагов, сатанея от гула в ушах и сгущающегося вокруг воздуха – хотел получше рассмотреть оружие. Ну да, самопальный балисо́нг кустарного производства. Такие на нашем заводе штампуют, подпольно, разумеется: ни украшений на ручках, ни зловещих граней на клинке – просто полоска стали, заточенная с двух сторон. Тем и опасна чрезмерно. Сталь-то поршневая! Наши умельцы изловчились на ковочных молотах ее плющить.
Меня потянуло назад.
Звук включился.
– Парни, а ну, придержите-ка этого Кроля́, я к Андрюхе…
Не спуская глаз с Гены-Кролика, я аккуратно сзади приблизился к Андрюхиному противнику, пока он ножом своим пытался нагнать жути на нашего барабанщика, мягко схватил его голову и резко толкнул ее в стену. Не очень сильно, оговорюсь. К чему нам кровавые кляксы у подъезда Вовкиной возлюбленной?
Все же стук получился эффектно звонким.
Боец зашатался, а Андрюха быстро поставил финальную точку – прямой с разворотом в солнечное сплетение и замком по затылку. Ну и колено подставить – как же без этого? Стандарт. Агрессор завалился на бок, выпустив из руки свой ножик.
Все обернулись на его звон, и тут Кролик заехал левой рукой Ромке в глаз.
По очень длинной и замысловатой траектории. С каким-то кривым подпрыгиванием вперед. Ромка ойкнул от неожиданности и отшагнул назад, схватившись за лицо. Вовка с Андрюхой дернулись было другу на помощь, но Кролик, отчаянно взвизгнув, резко скакнул в сторону и задал стрекача.
А как бегают Кролики, мы уже видели!
– Я сейчас милицию вызову, – проскрипело фальцетом откуда-то сверху. – Хулиганы. Бандиты. Сволочи.
Мы все дружно задрали головы.
Из двух окон верхних этажей свидетели предусмотрительно юркнули вовнутрь. Из трех – смело продолжали торчать, с интересом наблюдая за событиями на газоне.
– Мы защищались, бабушка. – Вовка зачем-то вступил в дискуссию с обладательницей хрупкого фальцета со второго этажа. – Они на нас первыми напали.
– Сволочи. Бандиты. Хулиганье проклятое, – продолжала возражать бабушка ровным голосом, оппонируя даже не Вовке, а всему пропащему белому свету. – Я вот уже звоню. Смотрите. Ноль. Два. Алё!
Второй агрессор уже бежал, приволакивая ногу, с поля боя – аккурат по Кролячьим следам. А тот, который баловался ножиком и которого Андрюха вырубил последним, опираясь на стену рукой и пачкая ее кровью из носа, хромал в другую сторону. Самбист все еще лежал плашмя на спине, но был уже в сознании: одной рукой старательно растирал себе левую сиську.
– Снимаемся, джентльмены! – сообщил я, поднимая нож с земли. – Ромик, помоги приподнять этого спортсмена.
Ухватив самбиста под мышки, мы установили его вертикально. Не падает.
Хороший мальчик.
– В парк.
Хромая, потирая ушибы и постанывая, наш бит-квартет потянулся в скверик. Надо поговорить там по душам с этим самбистом. В атмосфере дружбы и взаимопонимания.
А у Ромика фингал будет! Справа.
То-то Вовка возрадуется.
Симметрия же у обоих.

Глава 28
Сыщики – поискать!

– Спишь, что ли? Четыре вечера! А, адмиральский час. Понятно. Тогда слушайте команду, товарищ адмирал. Ноги в руки, попу в щепоть! Двигаетесь длинными прыжками на Большую Морскую, ловите такси и через полчаса максимум быть на конечной «шестерки». Такси не отпускать! Задача ясна? Выполняйте. Все потом расскажу. Гоу-гоу!
Я повесил трубку.
Мои мушкетеры в парке сторожили самбиста, руки которого я на всякий случай прихватил спереди его же брючным ремнем. Сверху накинули куртку, чтоб не светить путы. Группа сидела в дальнем углу парка, где по случаю гадкой осенней погоды людей не было вообще.
На вопросы типчик отвечать отказался.
Но и не отмалчивался – ругался нецензурно и сыпал невнятными угрозами в наш адрес. Я было пытался сыграть на его эмоциях, дабы вывести на подробности, но… поток угроз и оскорблений так и оставался узким, блеклым и малоинформативным.
Тогда я решил приобщить к дознанию всемогущего Аниськина.
В конце концов, кому нужен этот Трафарет? Мне или ему?
Пока ждали такси, Вовка встретил Сонечку с работы, проводил ее до дома и компетентно заверил, по-мужски – бояться ей больше нечего: все негодяи наказаны, справедливость восторжествовала, в мир вернулись Гармония и Равновесие. Спроси, мол, у бабули со второго этажа.
Со своей стороны, Сонечка успокоила Вовку – ничего плохого злодей вчера с ней не сделал. Напрасны были все волнения. Просто вышло чудовищное недоразумение – оказывается, хулиганы искали вовсе другую девушку! Даже и не девушку, если точно – женщину лет тридцати, что живет в соседнем доме. Рядом! И мальчики все перепутали. Тот, кто их послал, неточно назвал им адрес и приметы. Он припугнуть хотел подругу своими корешами – за чванство и высокомерное пренебрежение к его персоне. А кореша, не отыскав искомую подругу, пристали к первой же симпатичной девушке, что увидели рядом с домом.
И Вова получил в глаз просто… при неблагоприятном стечении обстоятельств. Форс-мажор, так сказать. Непреодолимая сила!
Так бывает.
Тот жирный, которого, кстати, сегодня на ристалище не оказалось, вчера еще все Сонечке разъяснил. Просил Вовке передать свои извинения.
«А раз Сонечка не успела, извинения передали его кореша», – подумал я, но вслух ничего говорить не стал. В конце концов – это Вовкины дела. Вся эта версия – крайне мутная: нескладушки, неладушки, прямо Вове по макушке. Но если его устраивает – хозяин-барин. Любовь ведь… зла! Наш мушкетерский долг выполнен перед другом – и ладно.
Аниськин подъехал не через полчаса, а через пятнадцать минут – сосед подвез. Поэтому ждущего таксиста, как я просил, в наличии не оказалось. На удивление, мне даже не пришлось встречать бывшего мента на конечной остановке. Он сам нашел нас в парке, хотя я не говорил, где мы будем.
Волчара!
Выслушав нашу захватывающую историю – все четыре версии от каждой из сторон, он довольно сухо отправил «детвору по домам», а когда все незамедлительно испарились, довольно-таки нелицеприятно высказал мне свое неудовольствие по поводу афиширования его персоны среди «разной школоты». Интересно, а это слово разве не в двухтысячных появилось? Или я где-то недавно ляпнул?
Вот типок этот Аниськин. Схватывает на лету!
Потом мы пошли на пляж. В ноябре.
Там, оказывается, у самого входа на пляжную территорию есть чудесные строительные вагончики, выкрашенные зеленой краской, где в летний период размещаются и медпункт, и спасатели, и есть даже складское помещение под лежаки и шезлонги. А я даже и не знал!
Осенью вагончики, разумеется, пустуют. Ожидаемо заперты на солидные амбарные замки, а некоторые даже заколочены досками крест-накрест. Но разве для Аниськина замки и гвозди – препятствие? В одном из этих бункеров он и уединился с самбистом, вытолкав меня предварительно с иезуитским предложением сходить на пляж искупаться. Скотина неблагодарная!
Я походил вокруг вагончика, прослушал ухом его тонкие стенки, но так ничего и не разобрал. Пыхтит кто-то, сопит. Потом бубнеж начался безостановочный. И долгий – я даже подмерзать начал. Сходил все же к морю, покидал камешки в идеально чистую прозрачную воду. Прогулялся вдоль стенки, выступающей в море с левой стороны пляжа, дошел до конца и заглянул на территорию Нахимовского военного училища, рискуя сорваться в манящую водную рябь. Курсанты в синих робах убирали мусор на своем куске пляжа, бетонные плиты чуть поодаль тщательно скребли щетками.
Учатся люди!
А мы тут всякой ерундой занимаемся. У меня, кстати, столько дел в техникуме! Страшно вспоминать: курсовик горит, подготовка к зачетам заброшена, экзамены… я даже расписания сессии еще не взял! Да что там – я даже не знаю точно насчет некоторых экзаменационных дисциплин: будут они вообще в предстоящем марафоне или нет.
Отличник, блин! Претендент на красный диплом.
– Эй, студент!
Я оглянулся на голос. В дверях вагончика маячил Аниськин.
– Ну что еще? – спросил я хмуро, приблизившись.
– У тебя какие-нибудь персональные вопросы к клиенту есть?
Он указал подбородком вглубь вагончика.
Я пожал плечами.
– Разве что… он сказал, кто их послал Вовку отметелить?
– Сказал. Еще спросишь что-нибудь?
Аниськин всем видом показывал: обидеть хочешь? За кого ты меня держишь?
Ну да, кто здесь мент, хотя и бывший?
– Нету у меня ничего к нему. Хотя… где тренировался?
– На «Чайке»… – донеслось из вагончика.
Ну да, как раз там и есть самая сильная секция по дзюдо и самбо. Я в четвертом классе целый год там пятками мозоли натирал на татами.
– Теперь точно все.
– Слышал, ушлепок? Пошел вон отсюда. Бегом!
Самбист ломанулся прочь, что тот лось сквозь заросли кустарника.
– Заходи, студент. Поговорим.
Я нырнул вовнутрь. А тут даже тепло. Надышали?
– Короче, схема такая…
Не знаю, как Аниськин уговорил самбиста, но тот реально разоткровенничался. Вернее… знаю как. Но не скажу. Не для слабонервных. И по нашему светлому образу борцов за все хорошее против всего плохого – очень сильно бьет. Поэтому… меньше знаешь – лучше спишь.
Короче, вот что рассказал клиент пристрастного допроса.
«Кооператив трафаретчиков» – банда, реализующая в городе синтетические наркотики. За деньги, само собой. В банду входят все из клиентов, кто пожелает это сделать. Иными словами: все члены ОПГ, за исключением самой верхушки, – конченые наркоманы. Работают за дозу. Самбист в том числе. И Кролик, который очень далеко прыгает и очень быстро бегает. И еще те двое, которые были вместе с ними и позорно огребли сегодня от простых свадебных музыкантов.
Во главе банды стоит авторитет по кличке Трафарет, но это мы уже и без самбиста знаем. Кто главарь, что он из себя представляет – неизвестно. Кое-что тем не менее удалось выжать: Трафарет, оказывается, по молодости сидел, правда, недолго. Откинулся давно – больше десяти лет назад. Придумка с вензелями – его личная. То есть упырю не чужды романтика и художественное начало.
Зачем нужен вензель-трафарет «КТ»?
А вот это очень интересно! Тоже идея Трафарета.
Если коротко – символ нужен для привлечения новичков. Если кто-то – по слухам ли, по знакомству, по протекции, без разницы – желает попробовать на себе действие продукта, он должен где-нибудь на своих одеждах трафаретом набить вящие буквы. Так, чтобы и не броско, и не слишком заметно для окружающих – лишние вопросы от посторонних не нужны никому. Для этого, кстати, и придумана игра в «викторину», в которую довелось поиграть с дочерью и Аниськину. Не ее это идея. Наносная…
В этом месте Аниськин чуть зубы себе не истер от бушующей внутри ненависти.
Успокоился все же, с трудом переведя дух. Продолжил.
Так вот, рисуешь в районе груди трафаретик, идешь на «таблетку» – непременно после обеда – и часов до шести просто там бесцельно околачиваешься: посиживаешь на лавочках, погуливаешь вокруг клумб, покуриваешь табачок и похлебываешь пивко из тонированной бутылочки. Главное – чтоб тебя заметили и оценили: а тот ли ты, за кого себя выдаешь? Не засланный ли казачок? Оценивать приходит сам Трафарет, но, со слов самбиста, всегда переодевается в кого-то нового. На этих словах я вспомнил последнюю комедию Леонида Гайдая, где главарь русской мафии в США гримировался под исторические личности – от Наполеона Бонапарта до Иосифа Сталина. Помню – Андрей Мягков играл главного мафиози. А как бишь по сюжету была его кличка? Фу ты, вылетело из головы!
Вернемся к настоящему из будущего: фильм появится в прокате только через восемь лет как минимум…
Трафарет оценивает кандидата в нарики и в случае положительного впечатления засылает к нему низового дилера – непременно в «час тьмы», как он это называет: с одиннадцати вечера до полуночи. Туда же, на «таблетку». Эту простенькую схему кандидат уже должен знать от рекомендателей – получается двойной фильтр системы безопасности: тонкий отсев неблагонадежных.
Так – сначала в число клиентов, а потом и в банду – вошел и самбист летом этого года. Практически недавно: еще вензель на футболке остался, хоть и поистерся. Вот поэтому у Кролика в кармане оказался образец «входного трафарета»: новых клиентов рекрутировал, зайчина позорная!
Вот поэтому на Машкиной водолазке и появился…
Снова заскрипели зубы.
Чувак, держи себя в руках!
Да. Еще кое-что рассказал самбист, скорей всего – из разряда недоразумений: Кролик иногда называл босса Атаманом. И несколько раз обмолвился, что это его очень дальний родственник. Якобы когда Кролика в четырнадцать лет поперли из школы за прогулы и пьянки, Атаман взял его к себе в долю. Естественно, в микроскопическую, но тем не менее – уже какие-то денежки у ребенка. Правда, пару лет они уже не видятся – Атаман-Трафарет очень осторожен, – но Кролик все равно гордится и хвастается своим родством перед остальными полу-урками. Большинство их этому просто не верит.
И главное!
Отчего Аниськина аж потряхивало от возбуждения: вензель «КТ» спроектирован и нарисован собственноручно главарем. Потому что… внимание, барабанная дробь… он преподавал, а может, даже и сейчас преподает изографию в городской художественной школе! Факультативно. Предположительно – в качестве творческого отдыха от скорбных дел его. Фарца дурью – тот еще тяжелый крест! Требуется эмоциональный расслабон. Эдакий эстет, туды его в качель.
А куда ходила учиться дочь Аниськина за пару лет до своей смерти? То-то и оно: именно в художественную школу. И именно на курсы изографии!
И это даже уже и не ниточка.
Это канат! Толстенный стальной трос, ведущий прямо к горлу Трафарета, к самому «адамову яблочку» – не мое выражение. Аниськина. Боюсь даже представить картину, на которой он все-таки добирается до этого горла…
Вот так!
По Вовке.
Тут Аниськину было уже не так интересно.
Выяснилось, что лично самбист вчера Вована не мочил. Приложились другие – Кролик был в их числе. Сегодня же самбисту была поставлена задача проверить, появится ли клиент в этих краях после вчерашнего фофана или нет. Не появится – хорошо, появится – следует проучить как следует. Дабы не борзел впредь.
Вовка появился.
И сразу же на лавочке, где ждал Сонечку, огреб от самбиста без лишних слов: Кролик идентифицировал Вовкину личность. Откуда нападающие могли знать, что клиент явится не один, а в составе целого оркестра? Ведь музыка – это прекрасно! И вообще… зачем вся эта жестокость и надругательство над хрупкой человеческой личностью? Самбист и сам не знает, как все так неудобно получилось, отчего искренне сожалеет и негодует вместе с нами. Будь его воля… засеял бы землю фиалками. Это уже я предположил, перебив Аниськина на полуслове.
– Что-то не бьется эта версия с рассказом Сонечки о случайном недоразумении! Если ее толстый хмырь зацепил вчера по ошибке, зачем тогда устроил засаду на Вовчика? Извиниться? Если так, то получилось очень убедительно!
Аниськин только плечами пожал:
– Какая разница? У вас, молодняка, одни бабы на уме! Лишь бы вдуть кому-нибудь. Учебой лучше бы занялись!
– Послушай, Аниськин! – Я слегка разозлился. – Ты с этими «трафаретчиками» так заморочил себе голову, что, по-моему, слегка тупеть начинаешь!
Он злобно зыркнул в мою сторону.
– Продолжай, – процедил угрожающе.
– Сам посуди: шайка «трафаретчиков» количеством в четыре рыла пасет какого-то балалаечника с целью отвадить его от романтических домогательств по отношению к некой странной девочке Соне, которая, впрочем, никогда нормальной нам и не казалась, если честно. Но дело не в этом. Тебе самому не интересно, что за претензии у банды, которую ты так рьяно разыскиваешь, к нашему музыкальному и совершенно безобидному другу? И при чем вообще здесь Сонечка? Мне так очень интересно!
– Найдем Трафарета – спросим. Он у нас практически в руках.
– У нас?
Он бросил на меня быстрый и слегка неуверенный взгляд.
Ох уж эта гордыня человеческая! Язык ведь отвалится – просто попросить помощи. Крутится, как уж на сковороде, корчит из себя грозного супермена, а сам даже себе не может признаться – нужен напарник. Плечо надежное рядом, крепкий тыл за спиной. Один в поле не воин! Не я придумал, между прочим.
– У меня тут… есть пара идей, – промямлил Аниськин очень нехарактерным для него тоном. – Понимаешь… я один не справлюсь. Подстраховка нужна.
Ну вот же. Вот!
И не трудно совсем. Правда? Главное – захотеть.
Я помолчал в качестве воспитательного воздействия. Дрессировка творит чудеса!
– Ладно, – проворчал примирительно. – Поживем – увидим. Тем более я тебе сам обещался помочь. Ты говорил, что самбист назвал того, кто их послал караулить Вована.
– Какой-то Пестрый. Погоняло, наверное…
Я непроизвольно открыл рот в крайнем изумлении.
– Что значит… «какой-то»?
– Знакомый, что ли? – подозрительно прищурился Аниськин. – Сталкивались?
– Не то слово, – пробормотал я. – Так сталкивались, что…
– А ну колись!
– Тут это… Короче, ты помнишь нашу первую с тобой встречу? Дождь еще шел…
– На «таблетке»? Помню.
– А помнишь, за кем я следил там?
– Что ты заладил: «помнишь» да «помнишь»! Говори толком.
Я надрывно вздохнул.
– В общем… Это и был Пестрый! Толстый хмырь… все совпадает.
Врагу не пожелаешь такого взгляда, которым одарил меня Аниськин. У меня аж голова ушла в плечи от черной стыдобы.
– А… а разве я тебе не говорил о нем раньше? А мне кажется…
Да уж. Сыщики – поискать!

Глава 29
Анфан террибль

Что получается?
Пестров по своему обыкновению взял на гоп-стоп Сонечку с Вовкой? Продолжает бомбить честных и беззащитных прохожих? Очень похоже. Бедные граждане!
Выбрался, значит, джинн из своих туалетных застенков.
Вот же натура неугомонная!
Василий Кравсилович, внук политрука и сын так и не увиденного чадом папы-авторитета. Мне кажется, Пестрый пас Вовкину подругу основательно и не один день. Его «скачок» – не спонтанен. Слишком тяжелая артиллерия подключена для разведки боем. А что именно привлекло политрукового внука в сию лагуну? По-моему, это очевидно: знойный профиль будущей жертвы. У отечественных бандитов пунктик насчет потомков колен Израилевых: коли еврей – значит, обязательно при деньгах!
И наводчики не нужны: заметил томные глаза и нос горбинкой – заходи и выноси богатства несметные. Главное – на кавказцев не нарваться. Случается, что и похожи бывают. А! Значит, поэтому и следили долго – дабы убедиться в точности национальной идентификации дочки и ее родителей. Вот и еще один ровный кусочек встал в пазл.
Погромчик, стало быть, решили замутить по старой исторической традиции?
Эдакий «бордельеро» – по выражению героя «Калины красной». Если так, становятся понятными и Сонечкины фантазии про «обстоятельства непреодолимой силы»: пытается Вовку уберечь не только от душевных травм, но и физически обезопасить от повторного членовредительства!
А как же сама? Кто обезопасит ее семейство?
М-да. Что-то надо с этим делать.
Пока вижу два варианта разрешения проблемы: или менты, или Аниськин. И пока у меня в предпочтении – первый. По принципу: не знаешь, как поступить – поступай по закону. И… Аниськин до сих пор на меня дуется. Из-за Пестрого. Почему, мол, сразу все не рассказал. А я должен был? Тоже мне, Пуаро хренов…
Впрочем, если честно – надо было рассказать.
Сейчас-то это очевидно. Не то что… при первой встрече.
Сейчас стало окончательно ясно: Пестров так или иначе связан с Трафаретом – тут ошибки быть не может. Это раз. Похоже, мы все-таки видели Трафарета на «таблетке»: тип в плаще и лакированных штиблетах – это он. И это – два. Лица он нам, правда, не показал. Но это дело наживное. Покажет. И третье: менты из опорника, а там, как мы намедни узнали, у Аниськина есть корешок, так вот эти менты с корешком – по-всякому знакомы с Василием Кравсиловичем. И получше, чем я: помню их задушевный базар за родителей. Может, даже и адресок подкинут, если хорошо попросить!
А? Классно я придумал?
Поэтому… да, надо было Аниськину рассказать про Пестрого раньше. Моя вина – прав напарник. Но ведь поезд-то еще не ушел? Ничего ведь не утеряно безвозвратно?
Ситуация у нас под контролем… я надеюсь.
Поэтому… как там звали Аниськинова дружка? Мотя? Матвей?
– Слышь, Аниськин. Мне кажется, надо бы…
– Не сейчас!
Опять он мне рот затыкает.
Я уже говорил, что просто тащусь от своего нечаянного напарника? От его прекрасных деловых и душевных качеств. А какой он чуткий и деликатный! Дух порой захватывает.
И профи – редко встретишь!
Собран, деловит и… агрессивен – а как же? Мы ведь на «акцию» вышли! Грядет сложнейшая операция по… открыванию мною полустеклянной двери в здании художественной школы, проникновению внутрь объекта под прицелом, надо думать, десятка крупнокалиберных пулеметов и экстренная легализация моего подозрительного тела в высококультурной среде городской богемы от искусства. Это вообще – на грани возможного! Как же тут не поизображать Джеймса Бонда и не порычать на своего товарища на подходе к этой Фортификации всемирного зла?
А я, между прочим, для этого бездушного человека прогулял третью пару! На которой сейчас в моей родной группе – лабораторная по электротехнике. Опять придется какую-нибудь фантастику придумывать для отмазки…
– Пошел!
– Сам ты… пошел! – огрызнулся я и… открыл вожделенную дверь в оазис графической культуры.
Странно. Почему-то никто не стреляет. Надо же, как легко получилось!
Первый на объекте.
Второй, надо сказать, сейчас пойдет по своим старым связям и присоединится ко мне чуть позже, раздобыв какие-нибудь фиктивные полномочия: или следователем представится, или экспертом-криминалистом – в зависимости от того… где его не пошлют подальше старые друзья-товарищи.
Ну, что у нас тут?
Рисунки на стенах – масло, акварель, гуашь; на ажурных подставках – скульптуры из пластилина: балерина, рыбак, фигурка, похожая на сталевара, судя по длинной палке и характерным очкам на шлеме, красноармеец на лошади, похожей на толстого оленя, матрос с автоматом в тельняшке, аккуратно набранной из пластилиновых полосок. Еще много всего разного…
– Интересуетесь, молодой человек? – вежливая дама в строгом темно-синем платье с белым кружевным воротничком.
Почему для меня так знакомо это прозвучало?
Совсем недавно кто-то задавал мне абсолютно такой же вопрос. Не помню уже кто…
– Да… собственно, я уже все это видел. Так-то, конечно, интересуюсь, но… немного другим.
– Чем же, если не секрет?
– Скорее «кем». Одним преподавателем.
– У нас очень хорошие учителя. Кто вас интересует?
– Видите ли… простите, как вас зовут?
– Ирина Васильевна. Директор школы.
– А я – Виктор Караваев. Очень приятно.
– Взаимно. Слушаю вас, Виктор.
– История такая необычная приключилась, – начал я озвучивать одну из наших домашних заготовочек, – сестра у меня тут училась, двоюродная. Недолго совсем – где-то с месяц и… было это около двух лет назад. Этим летом она уехала поступать в Строгановку, поступила, учится.
– Замечательный вуз. Мои поздравления.
– Да-да, спасибо. У нее сейчас там проект интересный в учебе образовался, я толком не понял, но что-то связанное с вензельной графикой…
Женщина вежливо улыбнулась.
– Курс называется «Вензеля и монограммы».
– Да, точно! Но ее проект – сложнее. Она работает над вариантом изображения вензелей, монограмм… трафаретом.
– Странное увлечение. Впрочем… А что нужно от нашей школы?
– А сестра, когда училась, слышала, как один из ваших преподавателей… по изографии… что-то подобное и рассказывал своим ученикам. Вот только, к сожалению, она не помнит, кто именно. Написала мне, просила заглянуть к вам и навести справки. Скажите, есть такая возможность?
Заметно было, что женщина слегка озадачена. Будь она… заведующей продскладом – банально бы послала меня ко всем чертям, если не подальше. Но тут… «культур-мультур», «прачечная»… со всеми вытекающими.
– Вы говорите: «один из преподавателей»… – это мужчина?
– Да.
– Но у нас нет в штате мужчин!
– А… раньше были?
– Мм… возможно. Навскидку я не помню. Кадровые вопросы у нас решаются в гороно. Это в горисполкоме, на Ленина.
– Да. Я знаю, где горисполком.
Приплыли.
А я с самого начала не верил в эту ерунду с художественной школой. Вариант с непосредственной разработкой Пестрого выглядит гораздо предпочтительней.
– Хотя… вы знаете, кажется, я поняла, о ком речь.
Я насторожился.
– Да-да.
– У нас же много внештатников: профессиональные художники, изографы, декораторы, фотографы. Прочитают по два-три урока по нашей просьбе и возвращаются к своей прежней работе.
– А такое и два года назад было?
– Конечно.
– А… где бы узнать – кто был у вас в то время из мужчин?
Женщина задумалась.
– А вам это очень нужно?
– Вопрос жизни и смерти!
И я не врал.
– Вы можете через два дня заглянуть? У нас есть сотрудница, которая ведет соответствующие журналы, но она сейчас на больничном. Появится – я уточню.
– Сделайте, пожалуйста, одолжение.
– Хорошо.
– С моей сестры – копия ее первой курсовой: вид на Южную бухту с Исторического бульвара. В карандаше. Вам на выставку в вестибюле. Она ведь тоже – ваша ученица!
– Очень хорошее предложение.
– Так мы рассчитываем на вас?
– Да-да, я же сказала.
– Приятно было познакомиться.
– Всего хорошего, Виктор.
– До свидания.
Уф…
Что-то отвык я от галантных манер. Общаешься в последнее время черт знает с кем…
«Анфан террибль»! В смысле… балбесы одни кругом. Да еще и наркозависящие.
Пойду, пожалуй…
– Всем оставаться на своих местах! Работает… э-э… изобразительно-художественная экспертиза от городского отдела внутренних дел. Всем понятно?
Куда уж понятнее! Почти «Маски-шоу».
В проеме входных дверей вижу Аниськина с какой-то раскрытой ксивой над головой. Под мышкой – толстенная папка с документами. Готов поспорить – там пачка газет, минуту назад купленных в «Союзпечати» за углом. За спиной моего напарника – толстый милиционер с застенчивым лицом вороватого директора овощебазы. Глазки у него, понятное дело, – бегают из стороны в сторону: не привык, значит, к авантюрным прожектам. Кто это, интересно – кинолог? Паспортист? Патрульно-постовая служба?
Вот же чудило этот Аниськин. Спугнет же сейчас удачу!
– Послушайте, товарищ… Кто вы по званию?
– Тебе что нужно, парень? – выглянул из-за плеча моего напарника толстый милиционер. – Не вмешивайся, пожалуйста. Не видишь? Мы из органов!
– А я что? Из микросхем? – к месту вспомнились мне кавээнщики с Урала. – Я тоже из органов. Только чуть-чуть из других! КГБ СССР. Отдел борьбы за… чистоту нравов. Пятое управление.
И показал из внутреннего кармана уголок студенческого билета в темно-бордовой обложке. Аниськин недовольно нахмурился.
– Так что со званием?
– Я… капитан. Да, – выдавил он из себя с трудом. – В чем дело? Товарищ… э-э…
– Майор.
– Чего-о? Майор?!
– Товарищ капитан! – одернул я его со вкусом, используя родные до боли интонации армейского зоопарка. – Соблюдайте, пожалуйста, субординацию! И держите себя в руках, будьте любезны. Вы же… советский милиционер!
– Ап-п… о-оф! Да… В смысле слушаюсь! Товарищ… м-майор.
– Отойдем на минутку.
Я с важностью подцепил его под локоток.
– Быстро валите отсюда! – прошипел ему в ухо. – Все решено уже. Теперь можно только хуже сделать.
– А как же…
– Все расскажу на улице. Жди меня вон в том парке, – показал ему на скверик за окнами школы (и снова скверик!). – Спустись ближе к бухте, чтобы не видно было отсюда. А теперь… вытянись по стойке смирно и покивай немного головой. Сверху вниз.
– Зачем это?
– Делай как говорю! Вот так. Еще разик. Вот таким ты мне нравишься больше!
– Убью, студент!
– Тише шепчи. Легенду испортишь. Теперь забирай своего «Весельчака У» и рысцой отсюда, краснея и бледнея в движении!
Боевая бригада, состоящая исключительно из внутренних органов, позорно ретировалась. Я вернулся к остолбеневшей директрисе.
– Все в порядке, Ирина Васильевна. Нет оснований для беспокойства.
– А что это…
– Ведомственные накладки, – туманно пояснил я. – Плюс неуместное рвение исполнителей на местах. Но все это поправимо. Волноваться совершенно не нужно.
– Хорошо, я не буду.
– Позвольте все же мне откланяться.
– Вы так молодо выглядите, товарищ… майор! – вырвалось у женщины неконтролируемое изумление. – А когда разговариваете, наоборот. Словно вам лет сорок, не меньше!
– Работа у меня такая. Но… вы мне льстите.
Интересно – льстит там, где «молодо выгляжу», или там, где «сорок, не меньше»? Она тоже, кажется, слегка запуталась. Кстати, мне далеко больше чем за сорок – значит, и правда льстит.
– Вы знаете, я хорошо разбираюсь в людях…
– Я все же пойду, – перебил я женщину, сняв тем самым скользкую тему с повестки дня. – Насчет информации по преподавателю у нас все в силе остается? Мы же с вами договорились?
Она мелко закивала головой.
– Да-да. Через два дня.
– Вот и славненько. Честь имею!
Чуть каблуками не щелкнул в азарте образа.
Она только всхлипнула в ответ.
Я не переиграл?

Глава 30
Что-то носится в воздухе

Что-то носится в воздухе.
Что-то мутное, тревожное и сладко манящее в неизвестность.
Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год. Черненко у кормила власти. А… считай, что и нет там никого, пусто! После ежовых-то рукавиц Андропова. Но… цела еще пока моя страна, хоть и пусто у руля. И нашему беспокойному народу еще не стыдно гордиться время о времени своей лидирующей позицией в несуществующей мировой гонке к иллюзорному светлому будущему. Ведь есть еще куда стремиться: пока еще впереди призрачным светом маячит коммунизм. Далекий, но, как это ни странно, ощутимый! Потому что – безвариантный.
Ежели не коммунизм, то что? Капитализм, что ли?
Смеетесь? Издеваетесь?
Давайте уж сразу – первобытно-общинный строй!
А ведь в результате – чуть и до него не докатились…
Но!
В пока еще живой до времени стране по-прежнему еще проводят Уроки Мужества первого сентября. Везде и повсюду – от школ до университетов… да вроде и в детских садах тоже, но не суть. Главное – все равно мы во все это верим! С детства. С ясельного возраста. По умолчанию. Посмеиваемся порой, ехидничаем, анекдоты похабненькие травим в курилках, но… все равно верим.
Но уже – верим тихонечко. Не громко. Чтоб не слышно. Чтоб продвинутые коллеги не узнали о нашем архаичном патриотизме. Да и само слово «патриотизм» – оно какое-то… старорежимное. Не продвинутое.
На коллег косимся, а сами знаем – они тоже верят… втихаря.
В свою страну, в свою Победу, в свое будущее.
Верят в то, что наши дети будут жить лучше нас. А дети наших детей – вообще вознесутся до невиданных высот и в устройстве общества, и в научно-техническом прогрессе, и вообще – везде. В том числе и буквально в атмосфере: «…и на Марсе будут яблони цвести»! Верят, потому что не любим мы пессимистов. А оптимисты – это мы все и есть! Оптом. Мы – общество счастливых и жизнерадостных оптимистов, не желающих слушать байки о неприятностях. Уши – чтоб марши слушать! А глаза – смотреть добрые комедии: «Бриллиантовую руку» да «Иван Васильевича…». Разве пессимисты могут снимать такие добрые фильмы?
Через пару лет покажут нам трагикомедию «Кин-дза-дза» – так не поймем же!
Чуждо нам. Дойдет, но потом…
С опозданием.
Проклятые диссиденты! Так и норовят высмотреть на нашем безоблачном небосклоне какую-нибудь ржавую точку. Пепелац, к примеру. Или… новочеркасский расстрел рабочих, которые просто хотели жрать… Точнее – жрать чуть побольше, чем у них было. С голоду-то они не пухли. Будем честны.
Да! Признаемся: кое-что у нас в стране плохо. Где-то. Иногда. Но в целом же – жить можно? Можно!
Но… что-то все равно носится в воздухе. Тревожит.
И сладко куда-то манит.
Ничего, что труп человеческий тоже пахнет… сладко?
Оптимистам плевать – в воздухе не летают трупы, там носится надежда на лучшее! Мы ведь уже знаем, что такое жить лучше, чем жили до нас наши неприхотливые предки. Наслышаны: транзисторы в каждом доме! Нас уже не обманешь поклепами и наветами на дальние загадочные страны, где якобы линчуют негров и бездомные бедолаги ютятся в картонных коробках под шикарными мостами. Все так, но… не совсем. Мы-то знаем! Нам рассказывают, нашептывают, напевают.
Посмотрите – негры уже снимаются в их крутых боевиках и ржачных, хоть и тупых до безобразия комедиях! Выходит, не всех линчевали? Кто-то ведь в живых остался! И наверняка не бедствует! Эх, кривит, видно, душой наш парторг в транспортном цехе! А что с бездомными под мостом? Да они в коробках там сидят в такой джинсе и кроссах, жуют такую вкусную жвачку, что не каждый советский зажиточный гражданин может себе такое позволить! Пусть даже у него зарплата до тыщи! Где такое видано?
Мы оптимисты, но ведь мы не дураки!
Лично я, Караваев Виктор Анатольевич, прибыв сюда, в милый мне сердцу социализм из две тысячи пятнадцатого года, знаю, что… все-таки чуть-чуть, но – дураки. Может, и не все, но в большинстве своем. А может, и не «чуть-чуть», раз повелись на портки бездомных и насквозь лживые киноподелки.
Народ, не искушенный в зрелищах! Хлеба уже наелся, а вот с развлекухой для него – прогадали. Опоздали власть имущие. Ну… ничего. Не страшно.
А вдруг в воздухе как раз и носится то, чего нам сейчас недостает?
Пусть так даже и пресловутая «развлекуха»!
К примеру – хороший кинематограф. Это ведь только я один сейчас в этой стране знаю наверняка, что он… и так у нас хороший. Сильно хороший! И пару десятков лет вперед будет только ухудшаться. По нисходящей. Но другие-то не знают!
Или же в воздухе висит… «обещание свобод»?
Мы на «голосах» такое часто слышим. Свободы! Что это такое? А хрен его знает! Не объясняют. Слово хорошее – выходит, и означает что-то не совсем дурное.
А! Вот, граждане диссиденты подсказывают – свобода слова, к примеру.
Наверняка же – хорошее дело. Нужное. И… да! Почему до сих пор в стране не продают журналы с порнухой? У них там есть, а у нас – нет! Несвобода. Как детей нам делать? Будущих счастливцев Страны Советов. Э! Не путайте. Раньше мы… все больше методом тыка. Экспериментировали. А теперь нам конкретику подавай – знания, культуру, наглядные примеры для этой процедуры. И чтоб с картинками! Чтоб и у нас – по науке, по моде… да по морде меньше получать от динамящих нас подруг.
Чем не свобода? Даешь!
А еще вон говорят – свобода вероисповедания должна быть!
Тоже хотим. Что? И так не запрещают? И в Конституции есть? Э-э… а мы, может… в секту хотим все податься! В хлыстовство! А что? Чего это лишь в церковь нам разрешают ходить? Разрешите тогда и… куда бы еще?.. В молельные избы! В схроны. В скрепы. В струги-потуги. Да почему бы и не в подвалы? И не на кладбища? К черту, к дьяволу, к сатанистам!
А? На это что скажете? Комсорги-парторги. Съели? Ограничители прав народа. Душители. Сатрапы!
Даешь свободу! У них же там есть… дьяволопоклонники? И нам… подавай!
А еще, между прочим, у нас наркотики запрещены!
Да где ж это видано? Люди добрые! Какая же это свобода, на хрен, без косяков? У них же там разрешают? Что? Тоже запрещают? Да не может быть! Чтобы у них, да и травку не покурить? Вы фильмы их посмотрите. Посмотрите-посмотрите! Врете все нам тут. Очерняете. Принюхайтесь: то, что в воздухе носится, зовет и пахнет – может, это запах разрешенных видов наркосодержащих веществ? А вы слыхали, что в Амстердаме… да-да! Везде в открытой продаже! Да ну… правда, что ли? А нам это почему не разрешают? И коноплю выкосили – была же в детстве на полях, сам видел.
Несвобода!
Да нас вообще здесь… затоталитарили.
И задиктатурили – продыху нет. Заговор на самой верхушке власти. Происки какие-то против оптимистов. Лишь бы притеснить кого-нибудь!
Сталина хотите вернуть?
Ну вот – затронули тему.
И как первый буревестник грядущей катастрофы: «Дети Арбата» Рыбакова.
Получите!
После «Кортика» и «Кроша» – как ушат ледяной воды в знойный день.
А потом от бедра очередями: «Ночевала тучка…» Приставкина, лагерные рассказы Шаламова, проза Домбровского. И контрольный в голову всему народу – перепечатка в «Новом мире» «Архипелага…».
А ведь фото усатого Генералиссимуса до сих пор – почти в каждом втором доме: скромненько ютится на дальних стенах, так, чтобы в глаза сильно не бросалось.
«Папа! А в школе нам про «культ» рассказывали. А почему тут… он?»
«А он, сынок, с нашим народом страшную войну выиграл».
И все! И крыть нечем.
На секундочку – мои личные воспоминания.
И это – несмотря на все старания Хруща, запуганного Женевой в пятьдесят пятом, и уже в пятьдесят шестом предавшего историю своего народа на двадцатом съезде КПСС. В мире что-то подобное случалось? Чтоб так наотмашь и… самому себе по роже! Какой подарок ненавистникам! Козырь русофобам на десятилетия: индустриализация, коллективизация, голод, репрессии. Бери и ешь ложками!
А потом к «голоду» хитроумные американцы прибавили окончание «-мор» и… нет Украины!
Ты сам-то понял, Хрущ, чего тогда наворотил?
Вот так! Не в восемьдесят четвертом все началось.
Неча тут на нас…
Тогда – да. На земле стояли, что еще после войны дымилась.
А сейчас… все же носится что-то в воздухе!
Сладкое.
Если пахнет сладко – значит, к нашему вагону добра обязательно еще прибудет маленькая тележка «добрищ-ща»! Представить то, что в этой тележке окажется муляж, подделка, а тот вагон, что побольше, что с реальным добром, возьмут и укатят по беспределу – оптимист не может. Не так учили! Цивилизация развивается поступательно: от простого к сложному, от слабого к сильному, от плохого к хорошему.
Вы что, теории не знаете?
Почитайте тогда классиков! Хуже просто не может быть, потому что… не может быть никогда! А с такой идеологической подкованностью, с такой уверенностью в завтрашнем дне, что бы там ни носилось в воздухе, – все пойдет в кассу! Все во имя прогресса и человечества. В будущем же – светлая идея, радость и счастье! Забыли, что ли?
Прошло время, и вагон отобрали.
Незадача.
А что ж так не по теории все? Не должно же быть… учили… обещали…
Не должно, но стало.
Кто-то сломался, кто-то загнулся, а кто-то озверел и стал стрелять вокруг себя от бедра во что ни попадя! Со всем своим оптимистичным азартом. «Мы мирные люди, но наш бронепоезд…» И даже те, кто схватился за стволы – они все равно пока еще оставались… оптимистами. Взращенный десятилетиями ген веры в светлое будущее так просто не убить. Да и то, что в воздухе летало, – оно врать не должно!
Оно сладкое.
И… стреляю ведь именно я! Не в меня. В меня нельзя, теория не позволяет. Летят в ответ пули? Это – нонсенс. Случайность. Исключение. Да и вообще… в молоко, мазилы! В самом худшем случае – в товарища. Что? Мне в лоб? Да ладно! Не попадет. Я же оптим…
Чпок!
Пули летели обратно, и не все… мимо.
Так из страны выбивали, выжигали, вытравливали и выдавливали по капле оптимизм. Уж больно много его стало в период застоя. Переели. Пресытились. Перестали полноценно переваривать то, что доставалось практически даром, – будь то хоть утопия светлого будущего могучей страны, хоть социальные гарантии пусть и не очень богатой, но все же стабильной, доброй и благополучной жизни.
А мы не хотим, чтоб благополучно!
Хотим – чтоб интересно.
Не ползать, а летать. Не тлеть, а гореть.
Не спать, а… проснуться! Проснулись? Опомнились? И что видим? Кто-то сгорел, кто-то улетел. А у тех, кто остался на месте, – лишь землянка да разбитое корыто. С лейблом «Сделано в СССР». Качественно ж делали! Хоть и коряво порой.
Как вариант – вообще не просыпаться.
Гляди – кто-то яростно продолжает цепляться за любимую подушку. А кто-то скачет по шпалам за исчезающим вдали паровозом. Что «вперед летит» в коммуну, где там у него остановка. Точно, не догонит, болезный!
А этот, смотри, и здесь пригрелся. Правда, душу свою человеческую продал за зеленые бумажки да потомство свое необратимо отравил вирусом мажорства и пресыщения жизнью. Кстати, кто-то совсем недавно рассказывал, как удачливый папа из партаппарата башку себе прострелил из-за повесы-сына. Из наградного оружия. Вот прямо на прошлой неделе был разговор, если мне память не изменяет. Не помню только где…
Впрочем, главные мажоры еще впереди.
И папы станут не такие впечатлительные. И без наградного оружия…
Куролесит сынок? Ничего страшного.
Зато кушается ему с аппетитом. Пока. И ездит он быстро на дорогой иностранной машине. По разбитым дорогам, на которые деньги есть, но папа их уже украл. И машину его делали уже не наши рабочие – пусть они лохи без работы сидят. И не на наших заводах – там сейчас торгаши развлекательные центры открывают, что горят, как спички. И супермаркеты, чтобы торговать… не нашими харчами, а иностранными. Пусть качеством похуже, зато – дешевле. А значит – прибыльнее. Экономика ж, блин! Маркетинг.
А не наплевать? Один раз живем!
Так или иначе – останутся в стране люди. Не переведутся в конечном итоге.
Вопрос только – а в будущем они останутся оптимистами? Будут вынюхивать блаженно ту субстанцию, что незримо порхает в воздухе? Или вынюхали уже все без остатка?
А ведь так витало! Манило. Пахло.
Лишь единицы тревожило и пугало.
Видимо… не напрасно!

Глава 31
Бешеный

А все это пресловутое шестое чувство!
Оно и кричит, и шепчет.
Кричит, что хоть каждый день гопак на заднице отплясывай без использования ног – все равно страна рухнет! Предопределено это. Нашим совместным внутренним состоянием. Дурошлепным.
А шепчет…
Шепчет оно более приземленные вещи. К примеру: «Не сдашь ты курсовую, и не надейся! На второй круг пойдешь – досдачи, пересдачи, зачеты-перезачеты. Света белого не взвидишь!»
Или: «Не слушай этого бешеного Аниськина! Пургу несет твой новый друг. Плохо все это кончится. Настолько плохо, что можешь и не дождаться пересдачи своего курсовика, а также – скорого развала всеми нами любимой несчастной страны».
Не знаю даже, верить этому или нет?
Последнее – очень правдоподобно выглядит.
– Я не собираюсь ждать два дня! Что непонятно?
Аниськин – тот еще баран. Если упрется в чем-то – бульдозером его не сдвинешь!
Я вздохнул печально.
– Твои предложения?
– Маскарад!
Похоже, у напарника идея фикс.
А я, как на грех, вызвался ему помочь. Груздем назвался, а в кузов лезть не хочется. Знаете почему? Страшно. И шестое чувство… намекает на всякие «нехоро́шести». Я, может, и выгляжу как супермен пуленепробиваемый, а на самом деле – всего лишь из костей и мяса. И шкурку мою тонкую за прошедшую неделю уже несколько раз норовили повредить. И довольно болезненно.
Вот как мне его переубедить?
– Меня срисуют в течение часа. Влет! Пестрый знает меня как облупленного. Кролик видел. Самбист. Еще два терпилы, что с нами бились. Все со мной сталкивались, лоб в лоб! Если сильно повезет – клиент просто затихарится. А если нет?
– Я рядом буду.
– Да я в тебе не сомневаюсь. Я им не доверяю!
Аниськин забегал по комнате.
Мы сидели у него на кухне и пили грузинский чай с баранками.
– Ладно!
Аниськин неожиданно встал как вкопанный. Господи, что он еще придумал?
– Я приведу тебе человека, – сказал он придушенным голосом, видимо подчеркивая суперсекретность произносимого, – который тебя так загримирует, что мама родная не узнает!
– Что за человек?
– Говорю же – гример. Работает на оперативников городского управления внутренних дел. Разумеется – внештатно. И светить его перед посторонними – должностное преступление.
– Так и не свети. Не нарушай закон.
– Ты же боишься!
– Я не боюсь. Час уже тебе пытаюсь объяснить. Я взвешенно подхожу к реальному положению дел. И твой чудо-гример мне мало поможет.
– Почему это?
– Да потому, что любой грим, даже самый лучший, – не сможет долго выдержать пристального разглядывания в упор. Он работает, когда… на «целевой стимул» обращают внимание вскользь, мимоходом, краем глаза. А если на замаскированный объект полдня пялиться… то грим, извиняюсь, до попы!
Аниськин снова в досаде забегал по кухне.
– Кто тебе такое сказал?
Я сокрушенно покачал головой.
Рассказать ему, что я в свое время учился у самого лучшего в мире, на мой взгляд, мастера грима и полевой маскировки? И даже на практике порой применял полученные навыки. Бывало, что и успешно.
– Ну, допустим… Хе́йфец. И что? Говорит тебе о чем-то эта фамилия?
Аниськин перестал метаться по квартире и снова замер.
– Хаим?
Я вытаращился на него.
– Да. Хаим Натанович. А ты что, его знаешь?
– Знал. – Аниськин осторожно присел на край табурета и задумчиво отхлебнул остывшего чая. – Умер дед. Еще до Олимпиады.
Умер? Хейфец?
Я вдруг почувствовал, как зачесалось в уголке глаза.
Старый добрый Хаим! Главный костюмер и гример академического русского драматического театра имени Луначарского. А по совместительству – тайный инструктор спецслужб самых разнообразных силовых структур. Подозреваю, что и не только наших. И не только инструктор: от деда Землей обетованной разило за версту. Только неизвестно, кто еще на кого работал: Хейфец на Моссад или Моссад на Хейфеца.
Уже и не узнаем.
Там, где был Хейфец, – там всегда куча вопросов.
«Послушайте, юноша! Кто здесь еврей, в конце концов? Я или вы? Прекратите злоупотреблять вопросительными знаками и вытягивать из меня за кошачий гениталий мое же собственное время! Эйзе шоаль. Шлимазл…»
Жалко-то как!
Не ожидал даже, что так потрясет меня эта новость.
– Да уж… – только и сказал. – Хабуб Хейфец. Вот он бы меня загримировал! Ему бы я доверился.
– Будто у него учеников не осталось.
– Да-да… И я, между прочим, один из них.
Аниськин недоверчиво потер затылок.
– После твоей фантастики про наше дурацкое будущее… Не знаю даже, верить или нет?
Мои мысли повторяет.
– Вообще, мне без разницы. Хочешь верь, хочешь не верь. Что изменится? Старика уже не вернуть…
– Старика уже не вернутть. А попробуй угадать с одного раза: у кого учился наш внештатный гример Костик Платов?
– Да ладно!
– Вот тебе и «ладно». У деда! Сам-то Костик… так, финтифлюшка. Парень… что из вечных «Костиков». Работал с дедом в костюмерной: принеси, подай, пошел вон, не мешай. Но! По-любому – Хейфец ему доверял и кой-чему все же научил.
Я кивнул несколько рассеянно.
– Натаныч абы кого рядом с собой терпеть не стал бы. Характер!
– Вот именно! Костик сейчас работает гримером и костюмером вместо деда. Понятное дело – наши к нему часто обращаются: загримировать кого для операции, труп сфотографировать поддельный, кровью залитый. Да много чего разного…
– Вряд ли этот Костик Хейфеца переплюнет, – задумался я, – но как вариант…
– А я что говорю!
Хороший аргумент он мне привел. Но… шестое чувство!
Мне вообще не нравилась вся его идея – запустить подсадной уткой на «таблетку» меня, любимого. Все кричало во мне – не вздумай! Хреново все это закончится. Шестое чувство – это вам не цацки-пецки!
Да и… прямолинейно все это выглядело бы со стороны наших противников. Слишком очевидно: только самбист нам всю схему рассказал и нате – вот он, казачок засланный. Сидит ждет, когда к нему Трафарет собственной персоной заявится.
Глупо.
– Послушай, Аниськин, – еще раз пытаюсь его убедить. – У нас же есть Шурик Егорочкин. Саша План. Он, на минутку, настоящий наркоман… почти уже, если я его не прибью раньше. Он нигде не засвечен, кроме тихой «наркомановской семьи», которая никуда не лезет и нигде не светится. И он действительно может иметь реальные мотивы стать клиентом Трафарета. Ты меня внимательно слушаешь?
– Допустим. Давай тогда шуруй к своему Егорочкину и уговаривай его нам помочь.
Быстрый какой!
– Подожди-подожди. Вечер уже. Техникум не работает, торопыга! В лучшем случае – завтра поговорю. И в лучшем случае – завтра твой «Маскарад» и начнем реализовывать.
Он вздохнул сокрушенно.
– Наверное…
– И смотри еще что. Завтра – «Маскарад». А еще через день директриса художественной школы может назвать нам фамилию Трафарета! Ты понимаешь, к чему я клоню?
– Я не собираюсь ждать два дня!
– Тьфу ты, баран.
– Ты базар-то фильтруй.
– Мои самые искренние и глубокие извинения, гражданин начальник.
– Не паясничай.
– Не два дня. День! Всего день подождать.
– «Нам бы день простоять да ночь продержаться!»
– Вот именно, – сухо бросил я, понимая, что все равно этот толстый лоб упрямства не пробить хрупкой тростинкой здравого смысла. – Видишь? Нужные книги ты в детстве читал! Что ж ты вырос таким непрошибаемым?
– А твоего Сашика маскировать не нужно? – пропустил Аниськин мой риторический вопрос мимо ушей. – Костика будем привлекать?
Я размышлял недолго.
– А знаешь что, тащи его. Мало ли, вдруг пойдет все не по плану, а Шурику еще жить и учиться в этом городе.
– Все пойдет как надо.
Как мне надоело с ним спорить!
Я отвернулся от Аниськина и подошел к окну. Снова залюбовался городом.
Повезло же балбесу с квартирой: красотища какая из окна! Надо предупредить его – если доживет, чтоб не вздумал продавать хату в 90-е, когда в городе поднимется риелторский беспредел и тараканьи бега. Все тогда продавали-покупали – как с цепи сорвавшиеся. А потом после четырнадцатого года – локти кусали. И я в их числе…
На дворе мерзкий ноябрь, а город – как конфетка!
Эффект грамотно продуманной застройки на холмах, изобилие зданий в классическом стиле и белоснежный материал стен. Инкерманский известняк. Камень хоть и желтеет со временем под солеными ветрами и солнцем, но… сам видел: строительный рабочий пройдется по поверхности железной пневмощеткой – и стены как новые! И ничего не надо ни подкрашивать, ни подбеливать. Разве что – подштукатурить местами. И декор алебастровый подправить…
О! А это во мне стройбат заговорил. Четверть века на стройках и стартах северного космодрома – тоже вам не хухры-мухры. Чудес насмотрелся! А ведь у нас с отцом – династия получается. Он – сварщик-строитель, а я… строитель-политработник. А как, интересно, в этой реальности выйдет?
Поживем – увидим.
– А эта квартира… ты говорил, от матери тебе досталась? – повернулся я к Аниськину от окна.
– От матери.
– А отец на фронте погиб?
– Погиб.
– А как вам двоим в сорок шестом сразу двушку дали? Весь город же в руинах лежал!
– С подселением, – отмахнулся Аниськин. – Нас с матерью сюда на уплотнение сунули. Четверых подвинули. У соседей дед с бабкой через год преставились. Парень был, старше меня, так тот на мине подорвался в развалинах. А мать его все бросила здесь и в Тулу укатила, к родственникам. Там сытнее было. Вот мы и остались.
– А вас двоих не стали уплотнять?
– Нет. Не престижно здесь… было. Город строился как бешеный – жилья хватало и на окраинах.
– А расскажи, как… как тут все было после войны. Где работали, чем жили, как отдыхали. Пацаны во дворе хулиганистые были тогда?
– Был тут такой… Сенька Прыщ…
И Аниськин мне поведал всю свою историю.
В подробностях. Сам не заметил, как увлекся рассказом – и про Сеньку, и про армию с ее драчливыми морпеховскими дедами. И про работу свою в бытности участковым инспектором, в которой наркоманов он видел всего-то раза два или три за службу: «нет наркомании в Советском Союзе!» И про Лизоньку с Машенькой, которых… эта «несуществующая» наркомания как раз и убила…
В общем, все то… о чем я частично уже рассказывал.
Аниськин хоть отвлекся немного.
Бешеный!

Глава 32
Молодо-зелено

Смеркалось.
Со школьных времен умиляет меня это одиозное начало повествования, призванное убедить читателя в высокой степени художественной одухотворенности материала. Как завернул, а? Высокохудожественно…
Но сейчас – реально темнело на глазах! Причем… банально и обыденно.
От чернеющего за бетонной кромкой моря пахло мазутом и водорослями. И тоже – совершенно не гламурно и не одухотворенно. Как, впрочем, всегда и пахнет в устье Артиллерийской бухты: как только ветер с севера – всю грязюку сюда несет.
Завидев меня, знакомый вахтенный у трапа расплылся в широченной ухмылке. Помнит, стало быть, бяшка. Не очень, конечно, это хорошо для потенциальной конспирации, ну… да ладно.
Я подошел ближе, улыбнулся в ответ и открыл уже было рот, дабы поздороваться…
– Эй, зеленый! Это ты нашего кока кокнул? Признавайся!
Улыбка медленно сползла у меня с лица. Что за чудовищное и несправедливое обвинение? И… «зеленый»? Типа «молодо-зелено», что ли?
– Я не понял. Ты меня ни с кем не путаешь, служивый?
– Тебя спутаешь! – Матросик панибратски похлопал меня по плечу. – Такая курточка, как у тебя, во всем городе одна. Кто еще такой позор на себя оденет?
Так это он о моем вельвете!
– Не «оденет», а «наденет», грамотей, – пробормотал я рассеянно. – Нормальная куртка… И вообще! Ты с чего взял, что я там… кого-то якобы «кокнул»? С дуба рухнул? С зеленого?
– А кто еще? Я ведь тебя очень хорошо запомнил!
– Ну и я тебя запомнил. Хоть радости мне это и не доставляет, – самообладание постепенно возвращалось ко мне вместе с уверенностью в голосе. – И что дальше?
– Ты в пятницу сюда приходил. Кока искал, я помню. Мы потом в рейс вышли, а ты с судна не выходил!
Похоже, вахтенный немного стушевался из-за того, что я не стал демонстрировать ожидаемую реакцию на его «проницательные» выводы. А нечего наезжать!
– А чего тогда не вломил меня капитану? – продолжал давить я. – Ведь на судне посторонний остался. Это залет, боец! Даже больше скажу – это соучастие в преступлении. Статья УК, между прочим!
– Какая статья? Я… я думал, ты на дискотеке с Толиком зависаешь, ну и решил не вмешиваться.
– Так и было. Зависал.
– Ага! «Зависал». Когда Толик рубанулся за своим прилавком – тебя там и близко не было! И когда он пузыри из носа пускал да дергался, что-то я тебя тоже там, рядом не заметил.
Да уж.
В трюм не пробовал заглянуть? За дверку самой дальней кладовочки?
– А почему это я должен был быть рядом с вашим коком? Я в толпе стоял. С подружкой своей.
– И типа так сошел на берег, что я и не видел? А потом вдруг утром раз – и снова на судне? Интересно это у тебя получается!
Заметил-таки.
Это когда я в зале приставку разглядывал, а он в это время палубу драил. Ковровую.
Я задумчиво рассматривал этого глазастого вундеркинда. И что прикажете с ним делать? Всего-то и хотел – встретиться с местными музыкантами на «Ахтиаре», обговорить ситуацию с моей драгоценной педалькой, а тут – это «всевидящее око»!
Вот незадача.
– Ладно! – вздохнул я. – Сдаюсь. Жесткий ты! И догадливый. Кокнули вашего кока, действительно. Прямо у меня под носом ушата́ли, твоя правда. А я не смог его спасти, хотя знал, что покушение будет именно в тот вечер. Сюда глянь…
И показал ему из внутреннего кармана уголок своего студенческого билета.
Один ведь раз сегодня уже прокатило?
– А ну покажи! – Вахтенный не проникся торжественностью момента и деловито потянулся к моему карману. – Чего у тебя там?
Вот дотошный!
Хотя… молодец, вообще-то. Бдительный… стойкий оловянный солдатик.
Несмотря на зарождающуюся симпатию к добросовестному парню, я быстро перехватил запястье протянутой ко мне руки, вывернул ее ладонью кверху и взял ее на излом, придавливая снизу пястные кости третьего и четвертого пальцев. Классический прием фиксации и сопровождения задержанного.
Вахтенный охнул от неожиданности.
– Нельзя давать документ в руки постороннему, – задушевно шепнул я ему прямо в ухо. – Могу кое-что из него тебе процитировать. Слушай. Оперуполномоченный пятого отдела районного управления Комитета государственной безопасности…
– Понял-понял! Все! Отпусти… те. Пожалуйста.
– А ты хорошо себя будешь вести?
– Да-да! Буду…. хорошо.
Я отпустил.
– Да что ты мне все выкаешь-то? – вспомнил я Салмана. – Прекращай давай. Мы ж с тобой ровесники почти. Да и служаки оба. Просто ты на корабле лямку тянешь, а я в госбезопасности.
– Ага, – выдавил из себя вахтенный, потирая кисть, – лямку…
– Так я пройду? Не болею, клянусь! Опять же – ноги есть свои собственные. Как ты и раньше заметил.
– Так я, это…
– Теперь как я, да?
И как ни в чем не бывало зашагал вверх по трапу.
Черт, забыл!
– Музыканты на борту? – крикнул обернувшись.
– Ага. Так точ… Ну да. На борту!
– А главного как звать?
– Так это… Чингизом кличут.
– Информацию принял. Вольно! – и в три прыжка оказался на судне.
Чингиз.
А ведь что-то я слышал про Чингиза в наших кабачно-музыкальных кругах. Лично, правда, не знаком, но слухами земля полнится. Хотя бы про то, что первая фирменная гитара «Джипсон» в нашем городе появилась именно у Чингиза.
О! Я видел это чудо на центральной танцплощадке «Ивушка» – легкая темно-бордовая сказка с двумя широкими «съемниками», изящным грифом и лаконичными резисторами, врезанными прямо в деку. А звук какой! Никаких приставок не требуется – все внутри. А на гитариста я тогда внимания как-то и не обратил. Шепнули мне, мол, смотри, Чингиз лабает, а я все мимо ушей и пропустил – так был заворожен самим инструментом.
Значит, пришло время встретиться и с владельцем.
По центральному трапу я поднялся в зал. До начала дискотеки и отплытия судна – меньше часа. Гостей еще нет, но музыканты уже копошатся на своем насесте: подстраивают аппаратуру, выставляют направления колонок и мониторов, всячески пытаются ужать вольготно раскинувшегося барабанщика со своей установкой, барабанщик сопротивляется, агрессивно размахивая палочками, – до боли знакомая атмосфера.
А Чингиза я все же узнал.
И даже не по гитаре. По гриве черных как смоль, слегка засаленных волос – сработала память бокового зрения. Фирменных гитар на сцене почему-то я вообще не увидел – скромные «Тоники», похожие на обрубки, и скрипкообразный бас «Орфей-Джипсон», который к настоящему «Джипсону» имеет такое же отношение, как плавучий бар к авианесущему крейсеру.
Моя приставка была на месте. Чингиз как раз сейчас в ней и ковырялся.
– Барахлит?
Я с видом прогуливающегося прохожего приблизился к полусцене.
– Да с питанием что-то, понять не могу!
– Там зажим гуляет на «Кроне», а сам контакт окислился. Вот и отходит иногда.
Чингиз поднял на меня глаза.
– А ты кто? И с чего решил, что батарейка виновата?
– А ты сам посмотри. Там под планку комок бумажный забит. Из фантика. Это для уплотнения контакта. Знаешь, в последний раз прямо на свадьбе заглючило, я чуть соляк свой не пропустил. И я… Витя. Стариком кличут.
Чингиз перевернул педаль, отщелкнул крышку и недоуменно уставился на скатанный шариком фантик «Риглеспермина». Задумчиво пошатал его пальцем.
– Щепкой надежнее было бы, – рассеянно произнес он.
– А гитары тогда чуть позже крошить начали. Когда одному западенцу со стороны жениха «Семь сорок» не понравилось. Да-а, щепок было много!
– Бывает… Так приставка твоя, что ли?
Дошло наконец.
А никто и не претендует, чтоб хороший музыкант был обязательно Спинозой.
– Моя, – подтвердил я. – А если быть совершенно точным, то даже и не совсем моя. Ее собственник – городской хлебокомбинат. А у меня педалька была в субаренде.
– Уматные словечки знаешь! Так зачем продал, если не твоя?
– А я и не продавал. Сперли!
– Еще уматнее. И кто именно? Знаешь хоть?
– Как раз сейчас и выясняю.
– Нормально! Это ты на меня, что ли, намекаешь? Эй, паря! Как там тебя? Старик! Ты ничего не попутал?
– Значит, не ты?
– Конечно, не я!
– Вот и все, верю. Не заводись. А где взял тогда?
– Купил. А что, нельзя?
– Можно. Только, говорю же – ты зря заводишься! Просто представь себя на моем месте. Что бы ты делал?
Чингиз плотоядно усмехнулся.
– Да я уже морду тебе бил бы вовсю. Выяснять и разбираться – это не мой конек!
– И сейчас верю. Все же я сначала разберусь, прежде чем на тебя кидаться. Можно?
– Валяй!
– Так у кого купил? Только не говори, что у покойного кока.
– Точно, у него. А ты откуда знаешь? Как догадался-то?
Черт! Так и думал.
Вернее – не думал: просто опасался, что все концы, что называется, погрузятся в воду. Достаточно указать на покойника. Самый дурной вариант – и он сбылся.
И что теперь? Тупик?
– А где кок педалькой разжился, не знаешь? – проигнорировал я вопросы Чингиза.
– Понятия не имею. Толян говорил, в счет долга ему принесли. Откупались, мол, натурой. Да я и не прислушивался особо. Оно мне надо?
– А кто принес, не видел?
– Говорю же – не надо мне это все! И… точно твоя приставка?
– Моя, – вздохнул я печально.
– Забирай тогда!
Я захлопал глазами.
Вот так просто?
– А… ты как? Ты ж деньги, наверное, заплатил?
– Плевать. Да и не платил я вовсе. Взял неделю назад у Толика этот аппарат на пробу, обещал с получки ему стоху вернуть. И не срослось. Толяну уже моя стоха… до лампады! Знать, не судьба. Бери, пока не передумал!
Ну и ну.
Рок-н-ролл, что называется, жив!
Налицо – классический пофигизм современного кабачного лабуха. Эдакая корпоративная деформация личности в сторону природной чистоты сознания, достигаемой через музыку, любовь и пацифизм. Слышите? Как с «пофигизмом» перекликается? «Make love, not war!» Ох уж это волшебное обаяние хипповской философии! А ведь оно уже уходит. Медленно, но верно. Еще чуть-чуть – и музыканты тоже превратятся в меркантильных барыг с калькулятором вместо совести. Причем – в числе первых! Повезло же мне, что наткнулся на одного из вымирающих мамонтов от ритм-энд-блюза.
– Ну… спасибо, коли так.
Я реально растроган!
– Ой! Старик, слушай, просьба есть.
– Ну?
– Я на доске сегодня лабаю, видишь?
Это он об электрогитаре отечественного производства.
– Вижу. А где твоя иноземная красавица?
– Да в том-то и дело, что я свой «Джипсон» дома оставил, не хотел лишний раз мусолить хороший аппарат на этих «скачках»: тут вообще никто в музоне не рубит. Думал из этой «Тоники» твоей примочкой звук вытянуть, тут вроде компрессор неплохой. И тремоло на носке – вещь! Оставь мне ее на вечер, а? Завтра отдам. Или тут на сцене брошу – придешь заберешь!
Невообразимо!
Особенно для меня – рядового обывателя начала двадцать первого века, эпохи дикого постсоциалистического, а поэтому наиболее бесчеловечного капитализма.
«All You Need Is Love». Любовь – это все, что тебе нужно! Все остальное – прах и суета.
– Конечно, – просто согласился я. – Ол райт! Щепку только не забудь вставить под «Крону».
– Уже!
– Ну, будь…
Я махнул рукой, развернулся и пошел восвояси, чувствуя, как после общения с этим святым человеком на лице блаженно залипает глуповатая улыбочка.
Как росой умылся!
Сейчас вахтенный вернет с небес на землю…

Глава 33
Как поссорились… «эшка» с «кашкой»

С утра у входа в техникум комсорг и Штопор отсеивали всех студентов выпускного курса и перенаправляли умеренно ропщущую полусонную массу в актовый зал. Там на сцене уже был подготовлен эшафот – кумачовый стол с трибуной. За столом чинно дремали наиболее уважаемые преподаватели и самые успевающие коллаборационисты из числа студентов. Я, кстати, один из них, поскольку староста и отличник. Но, на мое счастье, сегодня в президиуме для меня места не хватило – а нечего тут опаздывать!
Судя по томной атмосфере – все ждали начальника.
– Что за курултай? – поинтересовался я, плюхаясь на сиденье рядом с Сашкой Егорочкиным. – Снова в Англии шахтеры бастуют? Или в космос чего-то там запустили сверх плана?
– Нет, – вяло отмахнулся Шурик. – Отчисляют двоих. Из электриков. Нажрались вчера в общаге и с корпусниками подрались. Один «кашка» в больницу попал. «Эшка» башку ему разбил. Говорят, крови было…
И зевать… впечатлительный ты наш.
«Кашка» и «эшка» – это от первых букв наименований групп корпусников и электриков.
– Дебилы! – в сердцах выругался я. – Всего два месяца до сессии. А там сразу же и диплом, выпуск не за горами! Надо же быть такими полудурками!
– Не то слово, – равнодушно заявил Сашка, растирая слипающиеся глаза. – Пьянство – это зло!
Я чуть не поперхнулся.
– Зло? А ну вену покажи, добряк!
– Отвянь…
– А чего это мы такие на расслабоне все? Еле языком шевелим… Долбился вчера?
– Отвянь, говорю.
– Ты становишься настоящим наркошей, План. Мечты сбываются!
– Я не выспался…
– Ты плохо кончишь, юноша. Знаешь как? Сделают из тебя «прокормыша» и будут на твоей шкурке проверять новое варево. Если не загнулся – можно всем колоть.
– У нас продукт натуральный…
– У «вас»? Ты уже, на хрен, окончательно у «них»?
Мне до зуда в ладонях захотелось отпустить леща этому горе-разведчику.
– Да на, на! Посмотри! – Сашка задрал рукав и продемонстрировал мне свои прежние две дырки от уколов. – Нет новых. Видишь?
– Тише, тише. Мы не одни тут. Хотя… а ну вторую покажи, только не выпячивай так демонстративно.
– Да пожалуйста!
Сашка сделал вид, что просто закатывает рукава на свитере.
Чисто.
– Надеюсь, под колено еще не колешь?
– Дурак, что ли? Ты уж меня вообще за конченого не держи. Я ведь плотно не садился. Федор, который в «семье», он вообще поощряет растягивание дозняка. Оно и для здоровья хорошо, и для экономии полезно.
– Для экономии? У них что, проблемы с запасами?
– Да я и не понял толком. Напрямую никто ничего не говорит, но намеками…
– Ну, ну… Не тяни резину, сейчас уже курултай начнется!
– Говорят, что вроде бы Пистолет «шляпу» таскал из запасов, до того как помер. Он же начинающий был, на подсосе, как и я. Ну… это значит, что Федор очень маленькую дозу нам обоим начислял. Чтоб не подсели. Я так не жалуюсь, а Толик прямо на дерьмо весь исходил, дозняк хотел как можно больше расфуфлить.
– Не выражайся тут… в актовом зале.
Я задумался.
И умер Пистолет от передоза. «Перерасфуфлил»? Спер соломку и закинулся чрезмерно? Или переволновался после беседы со мной? Решил нервишки поправить?
Как-то это все слишком просто.
– Послушай. А у вас не судачили, как конкретно Пистолет воровал вашу дурь? У кого именно? Ты же говорил, что на блатхате ее не держат.
– Я думаю, у Салмана пер.
– С чего ты взял?
– Удобно. В одном доме же. И Салман не всегда дверь запирает, ты ведь помнишь?
– Помню. Ну и что? Как-то я не увидел там у него в квартире стеллажей для наркотиков. И указателей не заметил. У Салмана наверняка тайник есть!
– Тут такое дело. – Сашка беспокойно заерзал в деревянном кресле. – В «семье» прямо об этом не говорят, но… похоже, Сова, ну, подруга Пистолета, она, кажется, еще и Салмана… того… подруга. Даже… как сказать-то?
– Трахает, что ли, деда?
– Ага! Прикинь?
– В принципе… сорок пять мужику. Хоть и выглядит пеньком древним. Любви все возрасты покорны. Почему бы и нет?
– Она уж точно знает, где тайник!
– Да понял я, понял.
Я рассеянно наблюдал, как в зале появился директор техникума и народ нехотя стал отрывать свои задницы от сидений. Встали и мы с Сашкой. Кефир демократичненько на ходу махнул рукой, садитесь, мол, что за церемонии, и сразу направился к трибуне.
– Здравствуйте, товарищи.
Нестройный ропот со стороны студенческой массы можно было принять за ответное приветствие.
– У нас чрезвычайное происшествие. Недопустимое в системе советского профессионально-технического образования…
Началось.
«Император всея мазуты» поговорить любит. Тем самым он как бы демонстрирует всему миру, что и простые работяги не лыком шиты – пахал просто в юности на Севморзаводе обыкновенным слесарюгой: красивое начало большой карьеры. Зато теперь – большая говорящая шишка!
Половина первой пары считай сорвана.
Брошена, так сказать, на алтарь священного воспитательного процесса.
– …останется позорным пятном на репутации нашего учебного заведения. И это я еще не говорю об их родителях!..
Говори-говори. Ни в чем себя не ограничивай.
– Сашка, – шепнул я, – у меня вообще-то к тебе дело серьезное есть. И опасное… как ты любишь.
– Насколько опасное?
– До легких телесных. А может, даже – средней степени тяжести.
– Ну что ж… каждый сам для себя прикольный дьявол!
Я замолчал на полуслове.
«Каждый сам для себя прикольный дьявол».
Знакомая присказка. Разница лишь в интерпретации «замечательности»: прекрасный, отличный, прикольный…
В любом случае – дьявол!
Последний раз я эту банальщину слышал от… Вовки Микояна. Эдакая претензия на многомудрую философию. На поэтическую сентенцию к теме психологического обоснования несовершенства человеческой натуры. А на самом деле – тупой статус для хреновых соцсетей. Довольно-таки дурацкое выражение. Причем из таких, что сам нарочно не придумаешь.
По крайней мере, не в групповом исполнении.
А у нас… как попки, один за другим: «Каждый сам для себя… дьявол»…
Оба-на!
– А ты где слышал это выражение, Шурик? – спросил я тихо, со значением растягивая слова. – Только не торопись с ответом. Вспомни хорошенько!
– А чего тут вспоминать. Так Федор всегда говорит. В «семье»…
Я надолго замолчал.
Федор. В «семье».
И… Вовка Микоян.
Когда наш басист ляпнул ту фразу, у меня мелькнуло в голове равнодушное: у подружки слизал, плагиатор несчастный, у Сонечки. Она тоже что-то похожее буровила про «прекрасного дьявола».
А что, если…
Я почувствовал, как оторопь пробежала по всему телу. А волосы на голове даже шевельнулись пару раз. Интересно, как это со стороны выглядело?
– Послушай, Сашка!
– Чего?
– А ты подружку Вовки Микояна видел хоть раз?
– А у него что, подружка есть?
– Не смешно. Есть, конечно. Так видел или нет?
– Нет.
– А эту вашу Сову, часом, не Соней зовут?
– Я же говорил, не расслышал тогда. Может, и Соней. Соня, Сова – почему бы и нет? Совпадает вроде…
– Нет, мне точно надо! А ты вычислял, где она живет, работает. Тебя ж Аниськин просил в прошлую субботу, помнишь?
– Да я ее только раз и видел. И то – на бегу. В воскресенье, кажется. Торопилась куда-то, даже дозой не закинулась.
– А здесь, здесь – в технаре – ты ее ни разу не видел?
Вокруг зашушукали и зашикали.
– Караваев! А вам не интересно?
Да-да. Кефир меня знает по фамилии. Причем с первого курса. После гибели одного из наших преподавателей на бетонных блоках городского волнолома вместе ползали по камням в поисках тела.
– Мне очень интересно, Виктор Петрович, – привстал я в кресле. – Продолжайте, пожалуйста.
– Спасибо, что позволили, Виктор Анатольевич!
– Ах да… простите за шум.
– Принимается.
И пошел дальше громить пьянство и алкоголизм на просторах советского государства.
Мочит алкоголиков, а тут под боком – наркоманы подрастающие! Ну да… я помню: «В Советской стране наркомании нет!»
На нет и суда нет.
Сашка наклонился ко мне, делая вид, что потягивается. Зевнул даже для убедительности.
– Тут такое дело… – просипел он, не разжимая губ. – Я не уверен точно… но… когда в первый раз увидел ее на блатхате, показалось, что откуда-то знаю эту телку. Или встречал где-то мимоходом. И очень может быть, что у нас в технаре. А когда сказали, что она работает в какой-то пекарне, то подумал, что ошибся. У нас же пекари не учатся!
– В пекарне?
– Ну… или на хлебозаводе.
Вот оно!
– Чего ж ты раньше не сказал про хлебозавод, утырок?
– Сам ты утырок! Я только сейчас вспомнил. Когда ты спросил, была она здесь или нет. Так вот, я как раз здесь ее, кажется, и видел. У входа в актовый зал. Причем еще в сентябре…
Как раз в сентябре нам ее и определил на клавиши наш бывший шеф Володя Бушнев. Массовик-затейник… с хлебозавода. Я почувствовал, как вертящиеся в голове осколки информации вдруг стройно и синхронно укладываются в ровненькую пирамиду неумолимой очевидности.
Сонечка, Сова… подружка Вовкина. И подружка Пистолета. И тайная страсть Салмана. Ну и ну! Тихушница, что не от мира сего.
И… моя приставка к гитаре! Коварно похищенная прямо из-под носа. Дерзко и нагло! Ключи, что у Сонечки подходят к нашей каморке, – раз! Чингизу педаль подогнал Пистолет – два! А Пистолету сворованный у меня аппарат подогнали «за долги» – три! Если допустить, что Сонечка чего-то там задолжала Пистолету…
Цепь совпадений превращается в твердую версию.
И вот еще что. Я аж заерзал на деревянной сидушке – долги!
Соня-Сова вхожа к Салману, и у того начинает пропадать соломка. Ого, как синхронизируется-то! И что дальше? А дальше – при мне бандюга с кличкой Пестрый напоминает Пистолету, чтобы он принес «шляпу» на «таблетку»! Звучит как бред сумасшедшего. Но… бармен действительно там появляется. И не исключено, что «на кармане» у него – товар, спертый Сонечкой у Салмана. За долги! Для чего? А для того, чтобы показать его… барабанная дробь… Трафарету!
Оркестр может играть туш.
Вот теперь точно – замкнулось все, что только может замкнуться!
А зачем Трафарету растительный наркотик? Он же король синтетики.
Ну а тут могут быть варианты. Для перепродажи, к примеру. Для химических комбинаций. А может, просто хочет подмять под свой бизнес патриархальные «семьи» традиционных наркоманов, где «сами собирают и сами потребляют». И не используют, а порой даже и презирают денежные знаки. А это в наше время – большое упущение! Тем более что «семьи» эти доисторические – словно дети безобидные. Грех у таких… не отобрать конфетку. Времена Достоевских заканчиваются. Сползают в Лету.
Приходит эпоха Трафаретов! Быстрых, жестких и неумолимых.
Меня аж пот прошиб.
А я, случайно, не фантазирую ли? Эк наворотил с три короба! И все – с одной-единственной нелепой фразы Шурика, которую он где-то там подцепил в антисанитарных с точки зрения морали условиях.
Но… хоть сомнения и оставались – пирамида очевидности в голове стояла твердо.
Очень надежная конструкция с точки зрения сопромата. Спросите у фараонов.
Ох и Со-онечка!

Глава 34
«Кривые глухие окольные тропы»

Я впечатлен.
Если все так, как я предполагаю, – под носом у советских правоохранительных органов зарождается и крепнет первый отечественный наркосиндикат. Дурко-мафия. Ведь рынок наркоты в городе монополизируется по всем правилам капиталистического уклада: с развернутой конкуренцией, войной и конечной централизацией общего управления. И во главе этого монстра медленно, но уверено встает «кооператив» неведомого нам Трафарета. Патриархальных нариков, благодушно балдеющих под сенью шляпы Федора Михайловича, его зубастые ребята со временем просто сожрут с потрохами.
По большому счету плевать мне на торчков, но… ведь уже есть реальные жертвы!
Дочь Аниськина.
Толик «Пистолет» Макаров.
Это только те, о которых я знаю. А если копнуть глубже? Похоже, крови фирма не боится. Одно то, как безбашенно орудуют холодным оружием ее сотрудники, – уже о многом говорит. Если бы не мое фантастическое шестое чувство с благоприобретенным свойством организма задерживать течение времени – еще не известно, остался бы я вообще в живых при встречах с «трафаретчиками»!
А встречи, по всей видимости, будут и еще…
– Так что там за дело ты хотел мне предложить? – спросил Егорочкин, держа руку у подбородка, дабы не было заметно с президиума, как он возмутительно болтает с товарищем на серьезном мероприятии.
– Дело? – рассеянно переспросил я. – Ах, дело! Да все уже, проехали. Отпала надобность.
– Как хочешь. – Сашка недоуменно пожал плечами. – Хозяин – барин.
Да-да, и барин решил, что не стоит впрягать в неприятности своего холопа.
Извини, Сашка – не «холопа», конечно. Вольного казака!
Пусть казак и остается… вольным.
Обстоятельства поменялись, и на острие атаки, задуманной Аниськиным против рекрутской системы Трафарета, все же должен быть я, собственной персоной. И по возрасту старше, и физически подготовлен лучше, и… да к черту осторожность! Наркотики – это зло. Причем зло подлое, хитрое и абсолютно бесчеловечное. А те, кто на этом зле еще и делают свой навар, – вообще не имеют права безнаказанно находиться на белом свете. Отыщем мозговой центр и… – на съедение Аниськину, раз милиция сквозь пальцы смотрит.
Я поднял руку.
– Виктор Петрович! Можно выйти? Мне очень надо.
По рядам студентов свежим ветерком пробежал оживленный шум. Устали уже слушать нравоучения, хотят какой-нибудь движухи.
Директор прервал свой монолог и с недоумением уставился на меня.
Имела место наглость из разряда «невиданных прежде».
– А что случилось, Караваев?
– Естественные потребности организма… с минуты на минуту могут стать противоестественными. И даже отвратительными для окружающих.
Зал радостно заржал.
Директор нахмурился. Дилемма очень проста: либо продолжить пререкаться с наглецом, радуя недисциплинированную публику, что резко снизит высоко задранную планку мероприятия, либо отпустить засранца туда, куда он рвется, и разделаться с ним чуть погодя. Зло ведь не должно оставаться безнаказанным, ведь так же?
– Иди… – процедил Кефир сквозь зубы, останавливаясь на втором варианте. – Только быстро!
– Сам заинтересован, – буркнул я в ответ, вызвав у зала очередную радость. – Донести бы…
И снова всплеск счастливого оживления.
Теперь надо ходить по технарю и оглядываться: какую Кефир мне «мстю» придумает? Обычно за ним долго не ржавеет. Можно даже предположить, что опускать и воспитывать мерзавца он начнет прямо на этом собрании – базар же за дисциплину идет!
Но… возвращаться на курултай я не собирался.
Надо было готовиться к другому, не менее серьезному мероприятию.
Созвонившись с Аниськиным, договорился встретиться на подходах к «таблетке» – на Синопском спуске. В нише, что слева от главного лестничного марша. Планировали оглядеться на местности.
Я добрался гораздо быстрее.
Аниськин должен спускаться с центрального холма, поэтому я не спеша стал подниматься по ступенькам ему навстречу. Да, «таблетка» отсюда видна как на ладони. А дальше – через свинцово-серую полоску бухты – виднеется корма плавучего бара «Ахтиар». До боли знакомое корыто. Ключевые слова – до боли. И все рядом! Рукой подать. Любопытно, что, если продолжить осевую линию Синопского спуска дальше, она пройдет точно через здание Гидрофизического института, что в одиночестве скучает на утесе Хрустального мыса. Тоже так задумано?
А ведь до войны этих красивых маршевых лестниц с огромными клумбами по центру не было! Были обычные ступеньки, произвольно сбегающие к морю между плотно застроенными домами – кривоватые и не очень удобные. А ежели еще глубже копнуть, скажем, лет на сто назад, – то не было даже ступенек! Так, просто плотно натоптанная крутая грунтовка, даже и не помышлявшая о каких-то «осевых линиях» и маршевых ухищрениях. И, к слову, к «осевой» она была очень сильно развернута наискосок. Потому что если прямо попробовать спуститься – то только в обрыв кубарем.
Всего через каких-то пять лет после Победы, когда еще практически весь город лежал в руинах, здесь появился тщательно спроектированный пафосный спуск к морю с гранитными маршами, декоративными ответвлениями и видовой площадкой на самом верху. Все довоенные дома, что были на его месте, война превратила в прах, их восстановить просто не смогли. Поэтому и спуск такой широкий! А его визитная карточка – огромная круглая клумба в центре, где горожане живыми цветами изображают то звезды, то цифры, то герб города, то… профиль дедушки Ленина. Благо до его главного памятника далеко ходить не надо – тут рядом сверху, за смотровой.
А когда-нибудь на этой клумбе появятся огромные цветочные часы…
Я надеюсь.
– Ты чего размечтался тут?
Аниськин.
Черствая душа.
– Долго рассказывать, – отмахнулся я. – Захочешь, потом в моих мемуарах почитаешь. Назову их, к примеру… «Шестое чувство».
– Охренеть как оригинально! А при чем тут…
– А при том, что внутренний голос мне велит… самому на дело идти! А не подставлять товарища под заточки «трафаретчиков».
– Самому так самому, – не проявил Аниськин ожидаемого энтузиазма. – Пойдем оглядимся.
В принципе, «оглядываться» было нечего.
За пару недель после нашего с ним знакомства на «таблетке» ландшафты сильно-то и не поменялись: круглая клумба в центре, четыре лавки со спинками по периметру, за лавками еще клумбы, на них – кусты, деревья, тумбы с декоративными фонарями. Если лицом к морю – слева гостиница, справа театр. Здания хоть и разные, но торцами, развернутыми к «таблетке», – невообразимо похожие друг на друга. Еще одна архитектурная задумка? Между ними всего-то метров пятьдесят, пятачок буквально. Таблетка и есть!
Как замечено раньше мною, да и Аниськиным, наверное, тоже, – прятаться здесь довольно проблематично.
– Вот здесь будешь сидеть.
Мой нечаянный напарник деловит и собран. И все уже за меня решил.
– Спиной к морю? А нельзя мне…
– Нельзя! Я буду здесь, за углом. Ежели чего – подстрахую.
– Ты, кстати, говорил, что меня загримировать можно! – вспомнил я. – Где этот ваш… ментовский внештатник? Как его… Костик?
Аниськин ожидаемо поморщился. Как и всегда, когда я злонамеренно использую трудное для его ментовского уха слово «менты». А нечего тут… командовать, как директор пляжа! У нас с ним вообще… очень высокие отношения.
– Костик сюда подойдет. Минут через пятнадцать. Я ему позвонил уже. Вот только…
– Чего еще?
– Что-то он не очень обрадовался, когда я попросил его помочь.
– А что так?
– Я же говорил, инструкция. Ты, к примеру, вообще не должен знать, что театральный костюмер работает на мент… тьфу ты, зар-раза, прицепилось… на внутренние органы. Грубое нарушение. Если наши узнают, парень лишится дополнительного заработка. А то и под статью попадет. За разглашение…
– Теперь понятно. Хочешь, я зажмурюсь, когда он появится?
– Очень смешно. Может, я сам тебя… отрихтую?
Я чуть воздухом не подавился от возмущения.
– Ты нормальный?
– А чего?
– Мое последнее слово: либо меня гримирует профессионал, либо… сам лови своих злодеев.
– А вон и наш профессионал идет! Раньше подоспел.
– Черт! Не успел зажмуриться…
Костиком оказался толстенький паренек невысокого роста со смешливой мордашкой неунывающего шутника. Действительно… вечный «Костик» – мужиком его даже язык не поворачивается назвать. Хотя лет ему должно быть где-то под тридцать, судя по рассказам Аниськина. Замшевая курточка, беретик, новенькие фирменные джинсы «Левис», модные кроссовки… по этим временам модные, разумеется.
Познакомились.
Вопреки опасениям моего напарника, Костик капризничать не стал. Другое отмочил! Похлеще ожидаемого. Деловито оценив мою малопримечательную внешность, задумчиво поскреб подбородок и выдал приговор:
– В девочку.
– Че-го?!..
– В юную и не очень привлекательную дамочку. Слегка мужиковатую, но не без изюминки. У меня, кстати, в реквизите сейчас коса есть – закачаетесь. Во! С руку толщиной. И до пояса… Песня! «Расти, коса, не путайся. Маму, дочка, слушайся!»
– К-какая коса? Какая дочка? Аниськин!!!
– А чего? Костик, между прочим, прав. Девчонкой тебя точно никто не узнает! Ну и… точно получится «не без изюминки»… Гы-гы-гы!
– Да-да! – загорелся Костик. – Из одежды: джинсики, алясочки, куртейку пухленькую, петушочек модненький, шарфюшечку в тончик…
Мама! Роди меня обратно!
Я совсем недавно весь этот кошмар вспоминал – Викуля, девушка моя, меня точно так же уродует! Разве что только… без косы, что «до пояса». И… что это за изобилие у Костика уменьшительно-ласкательных суффиксов в лексиконе? И… богемный шейный платок под курточкой, и фигура какая-то рыхлая, бабская! И меня, между прочим… рвется трансгендировать. Извращенец мутный! Статью за мужеложство еще никто не отменял.
Пока я выкипал внутренне, они уже обо всем договорились!
– Годится. Возьмем за основу. Теперь смотри, Костик, эту картинку нужно набить краской на какой-нибудь водолазке. Размер именно такой, не больше. И… чтоб где-то тут, под ключицей. Так, чтобы заметно было из-под расстегнутой куртки. Успеешь?
– А чего тут успевать? «КТ»… вензель… типа, имя-отчество? Как у графьев?
– Не важно. Цвет чтобы был чуть светлее или чуть темнее ткани. Чтоб и не броско, и не сливался.
– Тонкости прям какие… Сделаем. Только… Гоша… как договаривались!
– Я ж сказал. Будут деньги…
– Да я не о том! Насчет… конфиденса. Ин стрикт!
– А! Чтоб не трепались?
– Ну.
– Костик! Ты меня знаешь. А парень предупрежден. Парень хороший, умный. Он тебя не подведет, гарантирую.
– Я очень сильненько на тебя надеюсь, Гоша.
– Не бойся, Костик.
– Ну… тогда давайте работать. – Наш пухлый помощник повернулся в сторону театра и широко взмахнул рукой. – Добро пожаловать в Храм Мельпомены! Поведу вас в гримерку… «кривыми глухими окольными тропами»!
О! Стругацкие?
Уважаю!

Глава 35
Каракачанка в третьем колене

Как?!
Как они ходят с этим канатом на затылке?
Во-первых, голова постоянно запрокидывается назад – стоит только потерять бдительность и расслабить шею. Это, видимо, и есть та самая знаменитая «лебединая осанка», которой гордятся наши женщины. Понятно теперь, почему «красные девицы» на Руси «плыли» по своим краснодевичьим делам «яко лыбедь бела». Из-за толстенных кос, что «до пояса», а то и «до пят» – по-другому и не получилось бы!
Во-вторых, появилась проблема с поворотом позвонков шейного отдела: «задний якорь» упрямо не позволял этого делать – центрировал мою симметрию, словно корабельный гироскоп, да еще и постоянно за что-нибудь цеплялся! Плюс навязчивая фобия, что коса может оторваться. Очень дорогой аксессуар, между прочим: со слов Костика – мне с моей Ленинской стипендией за все четыре курса не рассчитаться.
Минут через тридцать своего существования в женском обличье я вдруг уличил себя в приобретении новых, абсолютно неожиданных для себя навыков: дабы не оторвалась коса, смотрю теперь по сторонам, не двигая головой вообще – одними глазами, до предела загоняя зрачки в углы собственных глазниц.
«Кошу лиловым глазом», словно конь в яблоках.
Больно, блин!
И голову со временем начало ломить с непривычки. Хотя, с точки зрения разведчика, зафиксированный в пространстве череп – очень полезный навык: должно здорово дезориентировать потенциального противника. Наверное. В конце концов, из-за всех этих шпионских упражнений глаза так сильно устали, что я придумал для бокового обзора поворачиваться всем телом, словно замурованный в шейном корсете пострадавший терпила. Мелькнуло что-то сбоку – разворачиваю корпус в нужную сторону, максимально демонстрируя непринужденность в движениях. Можно еще ногу на ногу закинуть самым естественным образом. Девочка я или нет? Просканировал нужный сектор, вздохнул печально и пошел накручивать организм в противоположную сторону, словно корабельное орудие главного калибра.
Напомню: естественно и непринужденно.
Насколько это получалось – одному Аниськину было известно. Тому самому, который как увидел меня в новом обличье, так иного цвета, как пунцово-красный, своим лицом больше и не демонстрировал: все пыхтел и тужился, тщетно пытаясь сдержать в себе радостные впечатления от того, что сотворил со мной весельчак Костик.
Самое шокирующее, на мой взгляд, – это размер груди.
Бесполезно было объяснять этому маньяку, что в моем юном возрасте некоторые девочки вообще могут не выделяться вторичными половыми признаками – не отросли еще. Так нет же – всандалил мне аж третий размер. Третий! Это при моей-то хрупкой архитектуре. Мало того – на резиновом муляже, изображающем женскую грудь омерзительно зеленого цвета (принцесса Фиона, блин), оказались противоестественно крупные соски, которые, на мой взгляд, находились не совсем в тех местах, что назначила им мать-природа. И эти кошмарные пупырыши серьезно выпирали наружу под тоненькой водолазкой небесно-голубого цвета! Так, что только ленивый не оборачивался на лавочку, где я сидел. Представляете, кем я себя чувствовал? С возбужденной по неизвестно какому поводу огромной грудью?
Сволочь Костик!
Так, говорит, ваш вензелечек виднее будет.
Ага. Если только сверху! С высоты птичьего полета. Потому как в пространстве он располагался почти горизонтально.
Моя родная грудь сильно потела под искусственным органом, неэргономичные застежки которого болезненно впивались в спину при малейшей попытке облокотиться на спинку лавочки. Костик, неожиданно оказавшийся достаточно сильным чувачком, так энергично затянул ремни, что сейчас мне даже дышалось с трудом. Преодолевая эти чертовы путы, приходилось судорожно и с усилием заглатывать воздух, отчего моя привнесенная резиновая сексуальность эротически подрагивала под водолазкой, привлекая дополнительное внимание случайных прохожих.
Среди которых, между прочим, должен бродить сам Трафарет.
А я в таком виде!
О! Про макияж еще не упомянул.
Я, конечно, не привереда, но… разве молодые девочки красят губы в морковный цвет? С вызывающе оранжевым отливом? Такой неповторимый оттенок я, бывало, встречал на почте – в день выплаты пенсий и пособий. Он словно угрожающий окрас на теле безобидных на самом деле травоядных животных. И в почтовых условиях звучит так: «Без очереди не влезай!» Или: «А вас здесь вообще не стояло!»
А какую пенсию охраняю сейчас я своим агрессивным окрасом? И от каких старушек?
Гад Костик!
А глаза!
Пару раз болезненно заехав мне кистью по роговице, Костик выкрасил мне веки в три цвета: синий, зеленый и фиолетовый. Зачем? Это я уже как художник художника его спрашиваю: «Зачем три?! Киса, вы вообще рисовать умеете? К чему этот дикий и непонятный триколор, не совпадающий ни с одним флагом на планете Земля?»
И возился он с моими глазами минут сорок!
Когда повернул меня к зеркалу, рассчитывая, видимо, услышать от клиента вопли восторга, я, скажу честно, первую секунду даже восхитился. Был просто покорен и сначала даже чуток онемел: в жизни не видел ничего более безобразного, восхитительно мерзкого и грандиозно отвратительного! И это – лучший ментовский гример? Да-да, Аниськин – именно «ментовский»! Ни граммулькой меньше.
И таки вопли мои он все же услышал!
Обретя через секунду дар речи, я стал так громко орать, что Костик все же вынужден был какой-то вонючей ваткой убрать излишнюю насыщенность из красок своего якобы шедевра – размазал, короче, всю гуашь по моим налитым кровью глазницам и отвалился довольный собой. На контрасте впечатлений результат мне даже показался приемлемым. И напрасно! Сейчас, заглядывая иногда в зеркальце, как настоящая леди, я тихо ужасался сам себе и молил Бога о скорых сумерках.
До шести еще полчаса страдать!
На фоне всех моих мучений с косой, грудью и макияжем мелкие неприятности, связанные с одеждой, уже даже и не причиняли мне особых неудобств. Так… безобидная молодежная безвкусица. Унисекс – он и в Африке унисекс: пухлые красные сапожки, тертые индийские джинсы, дутая короткая курточка тоже красного цвета и… петушок – куда же без него? Голубой, в тон водолазки. Костик – ведь он известный эстет! Слава богу, обошлось без шарфика – он грудь якобы скрывал. И буквы на ней.
Ага! Такую сисю скроешь…
Вон еще один ценитель пошел – чуть шею себе не свернул. Эх, если бы не коса – гордо бы отвернулся от похабника, задрав высокомерно подбородок. А так пришлось разворачиваться, словно противотанковая самоходка, всей кормой.
– Девушка, можно с вами познакомиться?
Приплыли.
Звук сзади и слева. Блин! Только развернулся. Что ж… включаем реверс поворотного механизма.
– Я просто… шею продул… ла. Простудила шею…
Я, конечно, тренировался уже разговаривать фальцетом, и знаю, что получается не очень, но то, что вышло сейчас, – это полный провал!
– О! Понимаю. Я присяду?
Прокатило? Этот тип что, туговат на ухо?
– Да садись! Не куплено.
Где я нахватался такой вульгарности?
Неужели… все же бытие определяет сознание? Что ж, похабная внешность снаружи и должна предполагать наличие маргинальной культуры внутри.
Я покосился влево.
Ого! А мужчинка-то в противовес мне – далеко не маргинал. Средних лет, среднего телосложения, с невыразительным и незапоминающимся лицом, но… прикинут как денди лондонский: стильный темно-синий плащ, серый костюм-двойка под ним, дорогая фетровая шляпа, очки в золотой оправе, брючки тоже не из дешевых и… лакированные туфли.
А туфли эти мы уже когда-то видели. Не так ли?
Я уже закончил свой естественный разворот и с интересом разглядывал любителя молоденьких гражданок с третьим размером и выпирающими сосками.
Эх! Тот, кто был с Пестрым, – чуть ниже ростом. Впрочем, я могу и ошибаться. Возможно, это и есть Трафарет собственной персоной. Ведь по наводке самбиста он должен самолично проверить неофита!
А я и есть неофит… ка.
– Меня зовут Викентий Павлович. А вас, милое создание?
Милое? Он что, не видит, что я – страшный? Страшная…
А как меня на самом деле зовут? Разведчики хреновы! Все продумали, кроме основного…
– Лю-у… ся. Людмила, – жеманно пропищал я. – Кандилаки.
Упс! А это у меня откуда выскочило? Телик в будущем пересмотрел? Да уж… пути извилин неисповедимы. Особенно когда по ним гоняют сразу два водителя…
– Какая необычная фамилия! Вы гречанка или грузинка?
– Греч-ка… то есть… мм… ой, вы меня засмущали. Я… каракачанка. Да. Чистокровная. В третьем колене.
Это уже становится интересным.
Какие «колени», что я несу? И куда меня самого несет? Каракачанка! Где я это слышал вообще? И… он что, мне на грудь пялится?
Я непроизвольно запахнул курточку и гневно повел подбородком, чуть не оторвав себе косу. Как я сейчас понимаю наших бедных девчонок!
– Никогда не слышал о таком народе! Расскажете?
– Я тебе шо, википедия? – вырвалось у меня непроизвольно. – Вы… сам-то, немец, наверное? Вон, очки как… у фрица киношного!
Полное перевоплощение!
Мне аж жутковато стало от самого себя. Какой артист погибает!
– Я по́лак, – усмехнулся мужчина. – Ес тем пола́кием в пшебра́ню. Че слущаувещ о таким наро́дзе?
– «Три танкиста и собака», – компетентно заявил я, услышав одиозное «пше». – Янек, Густлик и Томек. Я помню!
Дядька весело хрюкнул.
Заметно, что его страшно веселило общение с русской каракачанкой.
– Чтеры! «Четыре танкиста». Был еще Гжесь, грузин-водитель. А «три» – это в «лодке»! «Не считая собаки». Джером Кей Джером! Джей, Гаррис и Джордж.
– Тоже по́лаки? – продолжал я уверенно ломать дурочку, взмахивая время от времени грудным протезом для коммуникабельности. – Пола́кием? Пше…
– Ох, Матка Боска! – У поляка аж дыхание перехватило. Надеюсь, что только от интеллектуального общения с умной советской девушкой. – Очевисче не! Конечно же не поля́ки. Британцы. Англичане.
– Знаю! Ландн ив зе кэ питал оф грейт британ, – тут же выдал я священную фразу всех времен и народов. И добавил в качестве бонуса: – Летс май пипл гоу!
– О! Ду ю спик инглиш?
– Дую-дую… помаленьку. А ты?
– Йа теж… дую.
Поляка, похоже, скоро кондратий обнимет. Что-то его потряхивает.
– Так принес бы пивка, что ли. Что мы с тобой на сухую… спикаем? А? Викентий?
– Пани лю́би пиво? И цо ештчэ пани лю́би?
Что еще? Это… заброс, что ли? Тонкий намек на толстые обстоятельства?
Так, может, это и правда… Трафарет?
– Много еще чего пани любит. – Я постарался сбросить игривый тон и даже снова запахнул курточку. – Ты предлагай, дядя. А девушка посмотрит… на твое поведение.
– Тогда позвольте вас… запрошичь до рестаура́ции.
– В кабак, что ли? Да чего я там не вида́ла… пьяные рожи кругом.
Не-эт, дядя. Ты давай мне дурь предлагай. Наркоты хочу! Маргиналка я или… погулять вышла?
– Мо́же, до музеум, до театру?
Совсем, что ли, дурак?
– Я вечернее платье свое… постирала. С носками… выходными. Не могу сегодня.
Поляк опять сдержанно захрюкал, деликатно прикрывая рот накрахмаленным платочком. Аристократ, туды ж его в качель!
– Втеды гдже е́штчэ?
– Слышь, дядя! – начал я помалу раздражаться бестолковостью клиента. – А ты по-русски можешь спикать? Что ты мне все «пше» да «гдже»… Не понятно же ни хрена! Ты в России живешь или… интуристом здесь?
И подозрительно прищурился, глядя на золотую дужку очков.
– Я просто спро́сил, куда здесь еще можно схо́дить. Зачем вы сердитесь, милая пани? И я… живу здесь. Давно. Как и вы.
– А откуда ты знаешь, сколько я здесь живу? – усмехнулся я. – Где это написано? На сиськах у меня? Там, куда ты пялишься постоянно?
– Нет. Я вижу там только буквы, – снова хрюкнул поляк. – «КаТэ». Наверное… от «Каракачанка». Которая в «Третьем» колене.
– Ошибаешься, – злобно буркнул я. – Эти буквы от других слов.
– Да знаю я, что от других, – скучным голосом произнес дядька. – Знаю даже, от каких именно!
Я застыл.
Оно? Трафарет?!
– И… у тебя правая грудь провисла, Семен Семеныч! И пищать по-женски ты перестал уже минут как десять. Редкие девочки разговаривают юношеским ломающимся баритоном. Хорош разведчик! Ты что, вообще меня не узнал? А, Старик?
У меня непроизвольно отвалилась челюсть.
А ведь… узнал.
Да это же…
– Веня?

Глава 36
Горячие финские парни

Веня!
Мой старый боевой товарищ, с которым не виделся я уже, почитай, лет десять. С того самого времени, когда по не зависящим от меня причинам перестал оказывать шефскую безвозмездную помощь межведомственной оперативной группе городского отдела Комитета государственной безопасности. Да-да, был и такой грешок в моей биографии.
И наворотили же мы тогда дел!
А с Веней мы даже в боевой операции участвовали один раз. Там его еще слегка подрезали, если мне память не изменяет. А меня чуть не придушили, как кутенка.
Короче, почти родственные души!
– А ты все там же впахиваешь? – спросил я, подзабыв слегка, что у оперативников такие вещи не спрашивают.
Мы сидели на квартире у Аниськина и пытались непринужденно общаться.
«Пытались» – потому что мужики, словно матерые хищники, неприязненно принюхивались друг к другу и ходили кругами, а я тщетно пробовал слепить между ними мосты взаимопонимания.
– Где я только не впахиваю, Старик! – с нейтральной улыбочкой ответил Веня, что означало: «Не твое дело, сынок». – И там не впахиваю, и там…
– Понимаю. А как жена твоя поживает, Варя?
– Нет Вари. Убили.
У меня чуть не вырвалось: «Как? Что случилось?», но вовремя сработали предохранители старинных рефлексов – о таком тоже не спрашивают. Захочет – расскажет сам.
– Прими соболезнования.
– Спасибо. Принимается.
– Красиво вы с ней работали. Парой. Как часики.
– Да. Такого напарника мне уже не сыскать. И жены тоже…
– Наверное. Впрочем… какие твои годы? Выглядишь огурцом!
– А ты, Старичок, не очень… Хватку-то подрастерял, хоть и вымахал выше меня. Нагулял уже жирок гражданский?
Аниськин уставился на нас с легким недоумением.
Типа, а когда этот шелкопер уже послужить успел? То, что я, на секундочку, из будущего и за плечами целая жизнь – в памяти у него совершенно не задерживается. Потому что… фантастика! Не фиксируется такая расплывчатая субстанция в жестких сегментах ментовского здравомыслящего мозга.
– Твоя правда, Веня. Долго уже живу без нервов и скачек с препятствиями. Вот только пару недель назад решили с… товарищем милиционером стариной тряхнуть – мир от злодеев подчистить.
– Да я уж понял.
Веня благодушно поулыбался, щурясь на свет кухонной лампочки. Это он так отдыхает.
– Поможешь с информацией? – не выдержал Аниськин дипломатических расшаркиваний. – Ты ж не случайно в сквере появился? Так же?
– Не случайно. И… отчего же и не помочь хорошим людям? Только, сдается мне, вы поболе меня уже знаете. Сверим карты?
Сверили.
Веня оказался прав.
И самое интересное заключалось в том, что он, как и мы, вел расследование наркомановских копошений в городе в частном порядке! Имеется в виду – за спиной у собственного начальства, на свой страх и риск. И конечной целью его изысканий тоже был Трафарет, как и у нас.
Хоть Веня так ничего и не рассказал про гибель жены, но у меня сложилось стойкое подозрение в том, что несанкционированная деятельность штатного оперативника КГБ каким-то образом все же как-то связана со смертью Вари. Тем или иным способом. И не исключено, что трагедии обоих мужчин, которые сейчас мучительно искали точку соприкосновения в силу своей профессиональной подозрительности, могут быть очень сильно похожи одна на другую.
– Не хочу вас расстраивать, коллеги, но ваш план… дерьмо.
– Конечно! – ревниво вспылил Аниськин. – Хорошие планы только у чекистов.
– Не только, – спокойно парировал Веня. – Патологоанатомы еще четко по плану работают. Слаженно. А еще операторы по откачке выгребных ям. Забойщики скота. Кошколовы. Куда нам до них? А какие четкие планы у испытателей презервативов! Аж зависть порой берет…
– Эй! Горячие финские парни, – одернул я спорщиков. – Хорош ведомствами меряться! Не при исполнении оба.
– И то верно, девочка-каракачанка, – тут же согласился покладистый Веня. – Я просто имел в виду, что ваша авантюра выглядит уж больно дилетантской. Для дураков. А того, кто под носом у милиции и КГБ лепит подпольную организацию, дураком считать очень недальновидно!
– Я тебе говорил? – окрысился я на Аниськина.
– А исполнение операции… вообще нет слов! Тебя кто так разрисовал, бедолага?
Я продолжал выразительно смотреть на Аниськина, злобно поджав губы.
– Все равно! Дело нужно довести до конца, – набычился тот. – Момент истины: контрольный час с одиннадцати до полуночи. Посмотрим, как трафаретчики среагируют на твое появление, студент. А оно, поверь мне, было ярким. Тебя просто не могли не заметить, спасибо Костику!
– А! Слыхал про него, – усмехнулся Веня. – Это же ваш портретист? Милицейский.
– А ты откуда его знаешь? – не смог удержать удивления Аниськин.
– Работаю просто… в справочном бюро.
– Шныри…
– Менты поганые, – тут же среагировал Веня, не переставая улыбаться.
Аниськин вскочил на ноги, кипя от негодования.
– Все-все-все! – бросился я между ними, разведя руки. – Дядя шутит.
– Конечно. – Веня тоже не спеша встал со стула и протянул руку. – Это шутка была. Мир? Мы же профессионалы, дружище. Давай не позориться перед пацаном!
Аниськин глянул на него исподлобья и вдруг неожиданно расцвел.
– А твой дружок, видать, не в курсе насчет тебя, – бросил он мне, довольный своим глубинным знанием. – Пацаном тебя считает!
Я снова посмотрел на Аниськина и постучал согнутым пальцем по лбу.
– Надеюсь, он так и останется в своем святом неведении, – произнес медленно и с выражением.
– Секретики! – усмехнулся Веня. – Люблю это дело. Так что, ручку мне пожмешь, товарищ милиционер?
– Пожму, товарищ из госбезопасности.
– Ого! Ну и клешня у тебя, гражданин бывший участковый. Подковы гнуть не пробовал?
– Ерундой не занимаюсь. А про участкового откуда узнал?
– А не только у тебя секретики есть с этой юной и не очень красивой девочкой, – протянул Веня, изображая обиженную ревность. – Влюбилася я в Коленьку, а он гад – трансвестит. И хочется, и колется, и мама не велит!
– Продвинутая у вас контора! – искренне восхитился я. – Уже и про трансвеститов в курсах.
– Кто бы говорил… Грудь свою будешь поправлять?
– Помочь желаете-с?
– Пусть дядя милиционер помогает, раз у вас с ним большая и интимная тайна.
– Не ревнуйте, Веня! Смотрите…
Я рывком поставил муляж на место.
– Фу, черт! Зеленая… Зачем показал? Я теперь не забуду.
– Дабы иллюзий не оставалось!
Потеплела вроде атмосфера, хотя тревога предстоящей операции все же витала в воздухе. Аниськин даже коньяк притащил, а Веня согласился, что пятьдесят грамм только на пользу пойдут. Умилило даже, как они дружно, не сговариваясь, проигнорировали саму возможность предложить спиртное и мне. Типа мал еще! Напомню – мне в августе стукнуло восемнадцать. И что? Соплякам слово не давали!
Еще раз обсудили все детали.
На мой взгляд – пустое. Делов-то всего: отсидеть час на лавочке в людном месте и в самом центре города, в случае непредвиденного – действовать по обстановке.
Из дома вышли уже в двенадцатом часу.
Как сказал Веня – шалавистые девочки не должны быть пунктуальны. Вот где чувствуется глубинная основательность Конторы! Точность и продуманность в мелочах. Старая школа!
На улице незаметно от Аниськина Веня сунул мне в карман фигуристую свинчатку. Поиграл глазами да помолчал со значением. Мол, лишней не будет. Тоже традиции Комитета – из любого пустяка делать страшную тайну. Пусть противник бьется в истерике, тратя ресурсы на фуфловые секреты. И в пику Аниськину: у нас тоже, мол, свои тайны – щи лаптем не хлебаем!
Как дети малые.
А свинчатка хороша! Тяжелая. Ровненько ложится в ладонь, какой стороной ее ни возьми. Знаком я с этим фирменным секретом наших прожженных хулиганов: берешь обыкновенный детский пластилин и сжимаешь его в ладони так, чтобы на бруске четко отпечатались пальцы. Потом разворачиваешь его другим концом, и снова жмешь. Так крутишь до тех пор, пока рельефный комок не станет симметричным с обеих сторон. Затем начинается обычное литейное производство в домашних условиях – кто из моих сверстников не баловался? Картонная коробка, жидкий алебастр, форма из двух половинок, смазанных машинным маслом, процарапанные дорожки для воздухоотвода и… заливаем в это дело расплавленный, завораживающе блестящий свинец, кипящий внутри формы из-за остатков влаги в застывшем камне. Ждем недолго, разбиваем алебастр, обжигаясь от нетерпения. Обламываем дорожки и наждачкой шлифуем неровности: свинец – очень мягкий материал.
И вот результат – удобное и очень опасное в уличной драке оружие, которое и пальцы не травмирует, в отличие от кастета, и удар делает втрое-вчетверо тяжелее. Веня в этом деле толк знает! Видел его в работе.
К «таблетке» я подходил уже один.
Напарники растворились среди прохожих, которых все же было не очень много – поздно уже и день не выходной. Уже на месте я понял, почему подпольщики выбрали именно этот час для идентификации новичка – в одиннадцать заканчивает работу городская танцплощадка, что всего метрах в трехстах отсюда к югу, и шумные группки молодежи, разгоряченные дископлясками и алкоголем, начинают расползаться по домам. Мимо «таблетки» сочилось два крикливых ручейка – ближе к морю по набережной и по проспекту Нахимова, что поперек Синопского спуска. А я оказался как бы в пятачке тени и тишины. Хотя брызги этих двух потоков время от времени пролетали и по «таблетке». Некоторые даже задерживались в темных углах сквера, дабы покурить, поорать и дохлебать недохлебанное.
А тут на лавочке – одинокая девушка с длинной косой и выпирающей грудью, которую она все время жеманно пытается прикрыть полой курточки. Прям как красной тряпкой помахивает перед бычьими глазами!
Неуютно как-то.
Со стороны набережной к «таблетке» свернула уж слишком многочисленная компания. Школьники всем классом, что ли, гуляли? Смотрю – пацаны совсем. Не заругает мамка?
Надо сказать, что именно в этом, восемьдесят четвертом году, во время послеандроповской мини-оттепели, в городе начали все чаще появляться вот такие крупные компании молодняка, стихийно сбитые в кучу по интересам. Пройдет всего лишь пара-тройка лет, и они превратятся в настоящие молодежные банды, устраивающие во времена «вящей перестройки» кровавые побоища на улицах города. Без причины! Металлисты против панков, рокеры против битломанов, спортсмены против мужиков, улица против улицы, район против района, технарь против технаря.
Ускорение и гласность!
Торжество свободы и демократических начал. Я вздохнул сокрушенно. Пока еще эти ночные молодежные группки относительно безопасны. Шумят, правда, громко. Как бабуины на выгуле. Но это… гормоны. Напрасно спорить с Природой.
А на «таблетке» стало людно! Нужно признать. Дружный «класс» не прошел мимо сквозняком, а равномерно рассосался по всему скверу.
Я нащупал в кармане свинчатку. Кусок свинца странным образом успокаивал нервную систему и нормализовал пульс. А дилера от Трафарета все еще не было. Да и защитничков моих что-то не видно! Сидишь тут… одинокая и красивая. К тому же полностью беззащитная… почти. А кругом хулиганы колготятся шумным роем. А ну как задумают недоброе?
Я покрутил головой.
Если перебросить косу через плечо вперед – головой двигать гораздо легче. Очень своевременное открытие! А раньше не дошло? Ворочался весь день, как со штырем в заднице. Зато сейчас сколько свободы в движениях! Я вольготно закинул ногу на ногу, и курточка распахнулась.
И это, по всей видимости, не осталось без должного внимания.
Из-под дерева, что росло на ближайшей темной клумбе, в мою сторону не спеша направились три фигуры. Почему-то без традиционного кадрежа типа «скучаешь, крошка» или «как пройти в библиотеку». Молчаливые какие-то ухажеры.
Посланники трафаретного Спрута?
Дилеры?
Я сосредоточился для начала разговора, собрался с духом: стартовая коммуникация очень важна при любом общении. Первые впечатления при знакомстве наиболее точны и органичны.
Но не произошло ни разговора, ни коммуникации, ни знакомства.
Меня просто ударили обрезком трубы.
А поговорить?..

Глава 37
Ангелы-хранители

Эх, кака краса – девичья коса!
А ведь она мне жизнь спасла. По факту. Попади труба на кость – хрумкнуло бы только так! Ведь чувачок с клумбы бил девочку явно на убой, даром что это не совсем по-джентльменски.
Начало удара я все же заметил. Был настороже – готовился ж к трудным переговорам, дипломат хренов. Даже руки засунул в карманы, мол, мирные у меня намерения, парни. Не обижу никого…
Не прокатили мои знаки дружелюбия. Меня обидели.
И труба нацелилась мне прямо в висок. От неожиданности я вжал голову в плечи, дернулся в сторону и отвернулся инстинктивно – удар пришелся вскользь по затылку. А там – канат! Подушка безопасности, так сказать. Тоже, конечно, чувствительно, но не смертельно.
Удар сшиб меня с лавочки, и я кубарем покатился по газону.
Кажется, лопнул один из ремней грудного муляжа – дышать стало легче. Ну ведь нет же худа без добра, правда ведь? И… эй, люди! Вы что, не видите, что тут девочку побить собираются? Даже почти уже побили!
Народ в парке почему-то должным образом не среагировал – на помощь обиженной девочке не рванул никто. А чувак с трубой снова шагнул ко мне, на ходу начиная замахиваться.
Его подельники не спеша с двух противоположных сторон обходили кучку хлама, коим я сейчас живописно и являлся. А краем глаза я заметил, что к месту нашего развлечения все же потянулись неторопливые тени – покуривая, допивая винишко на ходу и приобнимая за шею немногочисленных подруг, выглядевших шалавистей даже, чем я сейчас. Вряд ли они все стремились помочь несчастной девочке с косой!
Они что, все тут заодно? Да их же здесь… тьма-тьмущая.
Перспективненько!
Сознание все еще изумлялось грандиозному численному перевесу, а ноги уже свою работу делали. На автомате. Нет, не бежали, конечно, – смысла нет. Одна зацепом зафиксировала ближнюю стопу «трубадура», а вторая от души врезала каблуком по большеберцовой кости чуть ниже колена. И ограничивать себя, дабы не навредить окружающим, мне сегодня совершенно не хотелось. Колено нападающего выгнулось в обратном направлении. Как у кузнечика. «Трубадур» заорал, выпустил трубу из рук и рухнул на газон рядом со мной. Я, даже не задумываясь, кувыркнулся назад через голову: рефлексы долгих тренировок – дистанция должна быть разорвана. Причем чертова коса чуть на горло не намоталась. Снова против меня?
Справа и слева ко мне уже подбегали. Тоже нет времени мечтать – тело всё и само знает: с опорой на две руки и согнутую в колене левую ногу правой резко описываю вдоль земли широкую окружность пяткой вперед. Хоу саотуй, в классическом ушу – задняя нижняя подсечка. Можно было, конечно, и переднюю – цянь – но она менее амплитудна, сложнее в исполнении и все же требует сознательного контроля.
А меня сейчас вели рефлексы.
Тот, кто был слева, охнул и боком завалился на землю. А правого сбить не удалось – не хватило крутящего момента и персонального веса: тип оказался до обидного тяжелым. Щиколотка болезненно врезалась в твердо стоящую ногу, и вертушка на этом остановила свое смертельное вращение. Тут же мне врезали свободной ногой по ребрам. А нечего останавливаться!
Недолго думая я крутнулся на земле и обеими руками ухватился за ноги обидчика. Обнимал как близкого родственника! Крепко и со страстью. К тому же навалился плечом на его колени, чтобы «близкий родственник» не стоял как… «бедный родственник», а тоже завалился на наш гостеприимный газон. Коряво, нетехнично, но… по крайней мере, по ребрам бить перестали.
Где же мои ангелы-хранители? Почему не летят?
Там у них рейс задерживают, что ли, по техническим причинам?
Пока боролся с третьим, который и правда оказался довольно-таки упитанным хулиганом, неожиданно снова прилетело ногами по бокам. Почти дуплетом с двух сторон! Видимо, подоспела уже неспешная пьюще-куряще-шалавозажимающая братия. Мне даже показалось, что они и пинают меня как-то лениво. Без энтузиазма. Хотя и… болезненно, этого не отнять.
Я бросил мусолить по грунту толстяка и ласточкой нырнул в самую гущу приближающихся теней. Запутать хотел. Сгруппировался, приземляясь, и сделал по инерции два кувырка вперед через голову, расталкивая в полете какие-то неповоротливые тела. На излете нога пришлась во что-то мягкое, истошно взвизгнула девчонка. Сбоку возмущенно заревели и снова стали меня пинать. Устроили тут футбол, понимаешь! Я снова закрутился ужом, подтянул ноги к подбородку и опять попытался повторить свой маневр с прыжком и кувырками. Не вышло. На взлете голова сразу врезалась кому-то в бок, и мы покатились кубарем, жарко обнимая друг друга. Еще один «родственничек»…
И тут где-то неподалеку от меня свирепо заорал Аниськин:
– А ну всем стоять! Стрелять буду. Гады!..
Стрелять?
Неплохо бы, но нет у него никакого… «стрелять». На пушку берет!
С размаху влепив своей жертве обоими кулаками по маковке, я по-пластунски между пинающих меня время от времени ног заскользил в сторону дорогого мне голоса. Где ты, Аниськин? Твой Фантомас ползет к тебе! А! Вот же он. И снова здрасте!
Напарник больше никого не пугал.
И никого не бил. Он всех… ломал! Всех, до кого мог дотянуться. Хватал вражин за что ни попадя, сжимал своими ручищами и выпускал бедолагу уже в падающем и визжащем состоянии. Методично и размеренно. Как фермерский комбайн на уборке зерновых, лишь вздрагивая слегка от наносимых ему со всех сторон ударов. Видимо, колосков для комбайна оказалось чрезмерно много! Они обступили Аниськина, как мартышки-бандерлоги – медведя Балу, и уже пытались всей массой завалить его на землю.
А вот мне бить никто не запрещал!
Воспользовавшись потерей ко мне интереса, я, даже не успев еще толком подняться на ноги, стал раздавать увесистые плюхи направо и налево зажатой в кулаке свинчаткой. После крайне болезненных для собственных пальцев ударов по лбам и челюстям предпочел метить в более мягкие ткани. И это оказалось гораздо эффективнее! В мгновение ока оказался около Аниськина, обрушив на землю очередного чувачка, который пытался за шею притянуть моего напарника к земле.
Аниськин расправил плечи.
– К спине, – деловито бросил мне.
Толково. Рядом – стена здания. Если встать к ней боком, а друг к другу спиной – сектор атаки многочисленных врагов резко сузится. И завалить нас будет не так-то просто!
И тут время остановилось.
Правую руку от боли словно штырем проткнуло, а по ушам хлестко ударила мертвая стерильная тишина.
Нож!
У кого-то здесь появился нож. Охранная система шестого чувства сработала без сбоя.
Первым порывом было – тут же обойти всех ближайших нападающих и высмотреть негодяя, балующегося холодным оружием. Но что-то меня остановило.
А и верно!
Вовсе и не надо торопиться. Отдышусь хоть. К тому же вспомнил, что любой шаг в сторону от исходной точки превращает мир в тягучую болезненную патоку с острой жаждой как можно быстрее вернуться на прежнее место. А возвращение назад означает моментальное прекращение тайм-аута в этом смертельном матче. Просто стоять в центре обнулившегося мира оказалось достаточно комфортно.
Лучше огляжусь окрест.
Первое открытие – не показалось мне раньше: на нас нападают совершеннейшие сопляки! Я даже ровесников своих не вижу. Максимум лет шестнадцать-семнадцать. Школота́! Может, зря мы их так жестко ломаем? Тьфу ты… Мать Тереза, блин! С зелеными сиськами наискосок.
Второе – я вижу приближающегося к нам Веню.
Он спокойно идет со стороны проспекта сквозь толпу, как нож сквозь масло. Вроде бы просто прогулка, а за его спиной – кто на корточках, кто ничком, кто пластом, а кто и в улепетывающем состоянии – все его нечаянные спарринг-партнеры, имевшие неосторожность оказаться на маршруте, застыли в позах глубокого раскаяния. Причем Веня даже свои очки золотые не снял, а на левой руке – мирно висит сложенный плащ. Трости только не хватает аристократической! С набалдашником в форме веселой лошадки.
В плане единоборств Веня вообще красавчик! Не чета нам, вахлакам.
Да-да… нож сквозь масло.
Кстати, о ноже.
Вижу типка с заточкой. Он сейчас вынырнет из-за спины другого нападающего, которого Аниськин уже ухватил на изломе за руку. И мой драгоценный мент об опасности даже и не подозревает, потому что занят другим клиентом. Его пырнут сейчас исподтишка!
Что делать?
Из своей координирующей точки я злоумышленника не достаю. Кинуть в него тоже нечем – табуретов поблизости не наблюдаю. Кого-то поднять на «мельницу», крутануть в воздухе и метнуть в сторону козла с ножом? Не выйдет. Козел ударит быстрее.
А если…
Я сделал первый шаг из центра.
Тут же резко загудело в ушах, а воздух стал вязким и тягучим. Еще шаг. Еще! В голове уже ревели авиационные турбины, рука пульсировала огненной болью, а пространство перестало быть просто вязким, оно застыло, как пластилин на морозе. Но и нож уже был рядом! Какая-то пара сантиметров. Я тянулся к заточке из последних сил, кроша воздух из битума пылающей от боли рукой.
Ну!.. Ну же!!!
Пальцы сомкнулись на тусклой металлической полоске.
Я медленно подался назад, вытягивая нож из маленького подросткового кулачка.
Получилось!
Стартовая точка буквально всосала меня на место, и тишина лопнула какофонией драки. Я заметил, как полудетская ручка уже без ножа по инерции ткнула кулачком Аниськину куда-то в область печени. С-сука! Я рванулся вперед и каким-то театрально-пафосным ударом наискосок сверху вниз словно вколотил маленького мерзавчика в грунт.
Пальцы! Мои пальцы.
Хрящ на косточках кулака я, кажется, раскрошил.
– Назад, студент!.. – прохрипел Аниськин. – К спине.
Я спас тебя, дурашка. Второй раз, между прочим.
Сейчас, правда, не так эффектно, как тогда с табуретом. Бом-м!! Справа сзади прилетело кулаком в ухо. И снова частично коса компенсировала удар. Ах, вы девочек бить?! А ну-ка… раззудись, плечо, размахнись, рука! Я завертелся волчком, отбивая по дуге тянущиеся к своей голове руки.
– К спине! – возмущенно зарычал Аниськин позади.
Почему вся эта неадекватная школота́ норовит ударить меня именно в голову? Их кто этому учил? Какая дурацкая боксерская секция? Или… индийских фильмов насмотрелись? Торс человеческий ведь больше по размерам, и подвижность у него гораздо ниже, в отличие от головы. А сколько там «вкусных» точек для кулака со свинчаткой! Солнечное, печень, сердце, почки, в центр позвоночника, в грудину по мечевидному отростку, просто… куда-нибудь в брюхо, но сильно, или по спине как молотком с размаху…
– Господа! Да вы звери… господа.
Веня – юморист.
Раб любви. Добрался-таки до нашей боевой пары.
Красиво идет – залюбуешься. Умудряется видеть сразу всех нападающих, рвущихся к его чекистскому телу. Я знаком с этой техникой, видел даже воочию ее основоположника.
Русский бой.
Славянский стиль самозащиты: не важно, сколько врагов перед тобой, важно – сколько к ним еще может присоединиться… на их же беду. Веня шел по синусоиде, качаясь маятником, приседая и пританцовывая. Классическая «сферическая защита»: ни одного прямолинейного удара – только отводы, закручивания, вьюны и потяги. Самое большее – хлесткая оплеуха словно плетью, от которой злочинное тело кубарем катится по газону. Но в основном – просто вывод из равновесия, обездвиживание конечностей через болевые точки и психологическое воздействие путем демонстрации собственной неуязвимости. До кого не доходило – тогда уж оплеуха! Конец которой уже был началом нового движения в направлении следующего противника.
Когда Веня воссоединился с нами, натиск молодняка уже начал идти на убыль.
Еще кидались на нас отдельные группки отчаянных придурков, но отбиваться становилось все легче и легче. Втроем, по секторам, да еще со стенкой за спиной – вообще песня.
И тут грохнул выстрел!
Я даже заметил вспышку краем глаза – метрах в десяти от нас со стороны гостиницы. И темный силуэт, из которого эта вспышка брызнула. Но не погнался за ним, потому что… Веня, который был ближе всего к стрелку, стал медленно оседать на землю, держась за левую часть живота. Как по сигналу все нападающие рванули в разные стороны. Точнее, кто-то и просто похромал. Один даже и не разгибаясь.
Я бросился к Вениамину.
– Дерьмо ваш план, Витек.
– Дерьмо, Веня. Что у тебя?
– Бок. Слева. Похоже, пуля тут, – спокойно проинформировал он меня, сидя на земле с поджатыми ногами. – Глянь со спины, есть выходное?
– Не вижу. Крови нет. Я за «скорой»! – вскочил я на ноги. – Вызову.
– Вызовешь-вызовешь. Подожди.
Веня протянул руку, и я помог ему подняться. Вдвоем с Аниськиным мы довели его до скамейки, где он, облегченно вздохнув, откинулся на спинку сиденья.
– Чего ждать-то! – явно занервничал Аниськин. – Пулевое – не шутки. Врача надо!
– Макаров, скорей всего, – прикрыл глаза Веня, явно терпя нешуточную боль. – Тупая пуля. Навылет редко получается. И удар, как копытом. Еле устоял.
Я сорвал с головы чудом удержавшийся на ней «петушок».
– Вот, прижми сильно. Врачам сюда минут десять ехать, нужно звонить!
– Постой, важное. – Он сделал глубокий вдох, собрался и открыл глаза. – Значит так, вас двоих тут не было. «Скорую» вызовешь как прохожий. Без фамилий. Сами рассосетесь, врачей я и без вас дождусь. Для правдоподобности и ментам позвоните. После «скорой».
Аниськин сдержанно дернулся. Промолчал, разумеется.
– Я – звонить!
– Подожди ты. Главное! – Веня перевел дух. – У подростков что-то не то с болевыми рефлексами. Не у всех, но у большинства. Я думаю, это… наркоманы. Причем недавно вмазанные. Под кайфом. Отсюда и этот идиотский энтузиазм.
– Да, что-то такое мне тоже показалось, – буркнул Аниськин. – Я двоим, похоже, руку вывихнул, а они лишь хихикали.
– И еще. Я случайно слышал, как один пацан велел другому бежать и сообщить заказчику, что «их тут трое оказалось», дословно. Причем организатор нападения был где-то рядом. Возможно, в гостинице. Потому что… скорей всего, это он и стрелял.
– А как, как его эти пацаны называли? Ты слышал?
– Слышал…
Веня снова прикрыл глаза, собираясь с силами. Потом вздохнул и сообщил:
– Пестрый… Кличка, скорей всего.

Глава 38
Горький, но поучительный рассказ, или Самая длинная глава романа

Снова я ночевал не дома.
Аниськин признал все-таки, что план у него был… ментовский: простой, тупой и без фантазии. И если бы не Веня, нас бы просто-напросто затоптали бы, как тараканов. Массой задавили бы, несмотря на некоторую подготовку в плане единоборств. Дилетантскую. Вот у Вени – подготовка! Любо-дорого было посмотреть.
«Скорая» приехала через шесть минут после моего звонка.
Мы все-таки не «рассосались», как было велено, а дождались медиков неподалеку – переживали сильно. Ретировались только тогда, когда у «таблетки» затормозил милицейский «бобик». Пошли домой к Аниськину производить разбор полетов и время от времени опускать морально этого упрямого и бестолкового мента! Он уже даже не вздрагивал от неприемлемого для него эпитета.
Заслужил!
Зато с самого утра мы уже были у дома Сонечки – очень хотел Аниськин с ней пообщаться после того, как я выложил ему все свои подозрения. Что ж, надо признать – начал человек головой думать и по-взрослому все планировать. С этого все и надо было начинать раньше!
Техникум я, разумеется, прогулял.
А перехваченная нами на остановке Сонечка – прогуляла смену на хлебозаводе.
Обрадовалась сначала, как меня заметила:
– Ой, Витя! Привет. Тебя Вовочка послал? У нас просто… телефон дома поломался.
Врет, гражданка. И тут брешет!
– И тебе привет… Сова!
По тому, как изменилось лицо у Сонечки, понял – в яблочко! Напрочь упорхнули все сомнения: вот она – похитительница любимой педальки!
– К-какая сова, Витя?
– Ушастая! И рукастая! Зачем приставку у меня сперла?
– Подожди ты со своей приставкой! – придержал меня Аниськин. – Послушай, девочка. Мы все про тебя знаем. Даже про то, как ты соломку для Пистолета таскала. У Салмана. Было такое?
Сонечка часто заморгала, готовая тут же разреветься, не отходя от кассы.
– Было такое? Говори! – В голосе у Аниськина появился металл. – Только не ври мне, пожалуйста, подруга. И сопли прибери – хреновая из тебя актриса!
Слезинка все же побежала по белой щеке. Актриса не актриса, но…
Что-то дышать стало трудно.
– Я все расскажу, – еле слышно прошептала Сонечка. – Только… мне на смену…
– Прогуляешь! – продолжал жестить Аниськин. – Вон туда идем. В сквер. От и до хочу услышать! И без вранья чтоб…
Ментяра.
Сонечка кивнула и покорно пошла с нами.
Рассказ ее неожиданно получился очень долгим, видно, наболело у девчонки.
Вот только часть ее повествования: не поленюсь, расскажу.
Уж больно поучительно!
Итак…
Сонечка – пай-девочка, единственная дочка и любимица родителей, благообразных евреев, работающих в качестве не последних людей на городском хлебозаводе. В детстве посещала музыкальную школу по классу фортепиано, читала стихи в драмкружке, вышивала крестиком петушков на салфеточках. История падения Сонечки в наркотическую яму оказалась простой и обыденной.
Тепличный цветок из любящей семьи слишком резко попал в среду советского профессионально-технического образования: сама захотела стать поваром. Да и «фазанка», как называл папа городское ПТУ № 2, находилась непосредственно рядом с домом по улице Ефремова, родительский дом – № 1, «альма-матер» – № 2А. Бок о бок.
Вот и засосала девчонку грубая пэтэушная среда.
Справедливости ради нужно отметить, что Сонечка держалась дольше остальных своих сверстниц в силу скромности характера и преимуществ интеллигентского воспитания. Курить попробовала лишь на втором курсе. После первого в своей жизни стакана массандровской мадеры. Которым решила отметить праздничное лишение собственной девственности на одной из студенческих вечеринок. Внешне оставаясь благообразной еврейской девочкой, Соня тем не менее уже пустила на пээмже в свой тихий омут целую стаю злобных и отвязных бесов. Один и надоумил ее попробовать пыхнуть травкой. Дабы не думали, что… мама не велит. Поржали, пожрали – не испугало ее это странное состояние тела. Напротив – почувствовала, как стали уважительно посматривать в ее сторону мальчики-однокашники. Хоть и тазом медным накрылась ее первая в жизни романтическая привязанность – переключился дружок на следующих претенденток, желающих преждевременного взросления. А Соня решила, что будет… стервой. Тихой и жестокой тайной стервой, и… пусть хуже будет тем, кто на пути окажется под ее железным каблучком.
В этом месте я с горечью подумал о Вовке Микояне.
Но… продолжим исповедь наркоманки.
Ни на миг не усомнившись, Сонечка спокойно согласилась на новый эксперимент с «расширением сознания», который предложил ей очередной ее дружок – узбекский мальчик Фархад, вхожий в «семью»… Феди Достоевского!
Там Сонечка и стала штатной семейной наркоманкой. А потом – подругой Толика-Пистолета, причем при вопиющих обстоятельствах. Можно сказать, по принуждению!
Этот момент в ее рассказе оказался крайне интересным.
Тем более что Толик при жизни просто изливал ей свою черную душу – глумясь, мучая и издеваясь над своей наркомановской подружкой.
Вот что мы о нем посмертно узнали.
Мажорик социалистического розлива, юный эгоист, зацелованный родителями и вельможными родственниками всех мастей. С детства приученный получать все, что душа пожелает. На удивление – имевший множество друзей в свою юную пору. Друзей, как те утверждали, – искренних, верных и преданных. Не было у него случая проверить их преданность в более суровых условиях, за неимением оных. Вольготно и комфортно ему жилось в тепличных условиях.
Привычка быть лидером, причем обожаемым и горячо любимым, в конечном итоге сыграла с Толиком злую шутку: он действительно поверил в свою исключительность и неповторимость. Положение обязывало, и Толик инстинктивно стал стремиться ко всему новому, модному и экстравагантному. Новые фирменные джинсы, супермодные кроссовки, очки-хамелеоны, портфели-дипломаты – все это всегда появлялось у Толика прежде, чем у других. И сей факт окружающими воспринимался в порядке вещей, что лишний раз убеждало юного мажора в незыблемости его исключительного положения.
К моменту назначения на яхту «Ахтиар» в качестве кока, куда устроил его дядя, член бюро городского комитета партии, Толик сформировался уже в законченного негодяя и подлеца, искренне считавшего весь мир своим должником. Понятно, что к двадцати пяти годам в жизни молодого человека уже случались определенные неприятности, но Пистолет даже в дурном сне не мог помыслить себя виновным в том или ином жизненном казусе. Виноватые всегда находились – своевременно и убедительно для огорченного дитятки. И за свои проступки они должны были отвечать. По малолетству Пистолет просто их бил, ибо физически был крепок и постоянно совершенствовал свою форму в разного рода кружках и элитных секциях.
В «наркоманскую семью» Толика привел случайный знакомый со склада продторга. Тема наркотиков тогда витала в воздухе и в лице Толика нашла благодатную почву. Новый знакомый отрабатывал должность на складе фиктивно, отдавая заработанные деньги заведующему, на рабочем месте появлялся лишь пару раз в неделю, дабы не возбуждать подозрений, но в Толике, который очередной раз прибыл на склад для пополнения алкогольного арсенала, сразу увидел родственную душу. Основной посыл обсуждаемой темы: «алкоголь – зло, кайф – добро». Толик повелся очень быстро, за что и был приглашен на ужин «для своих».
Там он впервые укололся раствором маковой соломки версии «лайт».
Первые впечатления Толика от новой «семьи» – сборище наивных идиотов. Не от мира сего. Понятия и правила сродни христианским, никому не нужная в наши дни честность и благородство, трепетное отношение к людям, причем не только соратникам по игле, но и к новичкам. К таким, как… Пистолет. А еще у этих странных и наивных дурачков была высококачественная и забористая… дурь! Которой они делились с Пистолетом совершенно бесплатно. В масштабах дозы, разумеется. И доза ему начислялась не чаще чем раз в неделю.
«День в угаре, день на отсып, три дня на ломку, с перерывом на два выходных, положенных советским правительством», – как шутил главный в этой компании, некто Федя, называемый за глаза почему-то Достоевским. Или из-за имени, или из-за того, что именно он организовывал добычу маковой соломки в садовых товариществах и на стихийно появляющихся огородных участках в пригороде – доставал дурь. Процесс добычи назывался дербаном, но это мы уже слышали. Этим же словом обозначался и временно́й период цветения огородного снотворного мака – с мая по август. Еще этот период назывался романтично «папаверином».
«Папаверин скоро начнется. На дербан пора!»
Невдомек было Пистолету, что «семья», а конкретнее – сам Федя Достоевский проводил неофитов через максимально долгий «медовый период», грамотно минимизируя дозу и регламентируя дни вмазки. Создавалась иллюзия возможности легкого соскока с иглы вкупе с состоянием долгоиграющей эйфории и уверенности в своих силах. Кумар до действительно болезненной ломки не доводился, частично компенсировался обязательным сном, а приход сильно растягивался по времени.
Комментарии наставника предсказуемы – «ничего в этом страшного нет».
А страшное было в том, что крючок только сильнее впивался в раскатанную мягкую губу наивной рыбы, жизнерадостно распахнувшей глупый свой рот в предвкушении халявного счастья. Так и Пистолет в течение пары недель стал жестко зависимым опийным наркоманом, хотя и продолжал находиться в заблуждении о легком соскоке. А вскоре даже и думать о нем перестал. И так кайфово живется!
Вот только Федя продолжал зажимать дозу и требовал регулярных отсыпов.
Толик психовал, заставляя себя злобно ворочаться в постели без сна, считал часы до следующего прихода.
А Федя стал для него врагом!
Хотя по совести – для наркомана Толи, получавшего на правах семейственности халявную дозу, отец «семейства» должен был быть роднее настоящих родителей. Ан не вышло. Натура подвела. Толику и так все были должны по жизни. А строить себя в шеренгу по одному он никому не позволит!
И у Толика родился план.
Продукт, или как его по старинке называли – «шляпу», на блатхате не хранили. По сложной схеме члены семьи уносили маковую соломку каждый к месту своего реального проживания. Для нычки, разумеется, не для личного использования. Кто хранит и сколько, решал Федя. Смертным грехом и надругательством над «семьей» считалось самоличное пользование продукта на стороне. Наказание сурово и беспощадно – изгнание из «семьи», игнор и проклятие. Иными словами, отлучение от кормушки, что для плотно подсевшего «семьянина» – смерти подобно. Результат в лучшем случае стационарное лечение в наркодиспансере, обычно: суицид от ломки, передозняк от грязной дури или тюрьма после истерических попыток криминального изъятия у мирных граждан денежных средств на покупку дозы.
Да-да! Уже можно было и купить.
Не широко, в условиях советской действительности, но первые черные рынки сбыта наркоты уже начали появляться прямо сейчас. Ими промышляли… так называемые беспредельщики.
Трафарет – как раз из их числа!
Беспредельщики – бывшие члены приличных наркосемей, пустившиеся по разным причинам во все тяжкие и не признававшие старинные семейные правила и понятия. Такие, например, что «шляпа» – не для продажи, а для семейного пользования. Какой там! Законы рынка диктуют, и соломка пошла в продажу, ломая романтические стереотипы. О торгашах-фарцовщиках знали, их презирали, но… рано или поздно к ним обращались. В случае с Пистолетом получилось… рано.
Хранение «шляпы» Толику в семье не доверяли. По двум причинам – рано еще, и… ценность Пистолета для «семьи» была в другом: в наличии легального рабочего места. Блатного, между прочим. Кок на «Ахтиаре» – не хухры-мухры. Это связи, это информация, это косвенный перспективный выход на полезных людей в медицинской сфере и, как это ни странно, в сфере правоохранительных структур. Короче, виды, которые имел Папа Федя на Толика, одному Папе и были известны.
Что думал по этому поводу Толик, никого не интересовало.
А Толик… думал!
Думал, что доза уже маловата, приход редковат, и вообще…. «Что-то вы меня больно утесняете, папаша». Пора настала экспроприировать ценности у экспроприаторов.
Первой жертвой (сама напрашивалась) представлялась… Сонечка.
Сова.
А она сама и виновата!
Говорил же Федя всем, чтоб даже не думали приносить на блатхату документы, деньги и всякую прочую ручную кладь. «Чистый приход – в чистые руки»! И в этом есть резон. Когда приходит «волокуша», человеку наплевать на то, что у него когда-то было в карманах. Нужно, брат? Бери! Хоть миллиард зелеными. Так зачем же искушать братьев? Семья ведь – она как монашеский орден… почти. И, кстати, очень многие христианские заповеди здесь в почете. Не убий, не укради, не возжелай жены ближнего своего. Какая жена, брат? Что может дать банальный секс в сравнении с монументальностью кайфоносного прихода? И ведь опийный кайф – он всегда разный! Индивидуально персонализированный. Необычный и неповторимый.
Не возжелать жены? Да пожалуйста! Как два пальца…
Правила для всех.
А Сонечка как-то принесла в святую обитель блатхаты… свой паспорт. В отделе кадров показывала, попросили для уточнения. На хате вмазалась, схватила приход… и разволокло ее по диванчику на открытом балконе. Так, что из нагрудного кармана курточки показался уголок «краснокожей паспортины». Да так заманчиво…
Толик, мимо проходя, заметил и, даже ни на секунду не задумавшись, походя зацепил двумя пальцами за корочки, да и отправил ксиву себе во внутренний карман. Никто и не заметил… вроде бы. Все уже задвинутые были, включая Толика. Всем по одному месту! Только вот Пистолет по капризу Феди, как новичок, все еще оттопыривался по программе «медового месяца», что, как мы знаем, бесило неофита неимоверно. Один плюс – растаскивало его не очень, многое еще контролировал вокруг себя. Да что там! Чувствовал, что в состоянии достичь невозможного, – мыслил ясно и четко, реагировал на обстоятельства так моментально, как Мохамед Али среагировал бы на вялый кросс третьеразрядника.
Заметил Сонечкин паспорт в полсекунды отсканировал пространство вокруг, в четверть секунды слепил на лету план дальнейших действий, и… вот уже паспорт наркоманки Сонечки у Толика в заднем кармане.
А дальше все просто.
На следующий день Сонечка ни свет ни заря переворачивает все вверх дном, ищет свою потерю. Естественно, не находит. С неделю носится по знакомым, по цехам завода, по кабинетам – везде, где была раньше. Паспорта нет. Сонечка на измене. Депрессует. Активно ширяется, выпадает на время из действительности, успокаивается, затем отходит, снова напрягается. И когда уже начинает мириться с мыслью о заявлении в ментовку о потере – неожиданно находит в кармане своего куцего пальтишки клочок бумажки, где простым карандашом коряво нацарапано: «Паспорт-вокзал-камера хранения-№ 97-1111».
В камере хранения Сонечка, к великому своему огорчению, паспорта не находит.
Там очередное послание: «Срок два дня – 100 руб в эту камеру – через день будет паспорт». Деньги большие. Даже для Сонечки, у которой родители прекрасно зарабатывают. Только ей от папы с мамой ничего не перепадает: семейство на машину деньги откладывает. На новенький жигуль. А у нее самой зарплата меньше требуемой суммы. Сильно меньше. Можно, конечно, и наплевать на шантажиста, но страх в другом – мимо участкового инспектора Сонечкино заявление об утере паспорта не пройдет! А капитан Загороднюк, возраст которого далеко перевалил за полковничий, в курсе Сонечкиной слабости к алкалоидам растительного происхождения. Так вышло. Пока менты в стране сквозь пальцы смотрят на проблему наркомании – они больше по пьянству с алкоголизмом да по сопутствующей уголовной бытовухе. Тем не менее лишний раз встречаться с участковым – себе во вред. Предупреждена уже. У Загороднюка хватит ума и родителям настучать на Сонечку. А это – катастрофа!
Нужно искать деньги.
Вот только деньги Толику не нужны. Своих хватает. Толику нужна… соломка! Сонечке в «семье» доверяют хранение определенной части общего фонда: немного, конечно, по малолетству, но для начала Пистолету хватило бы. Итак, задача – подтолкнуть Сонечку к фарцовке «шляпой». Изъять часть продукта, остальное разбодяжить каким-нибудь зверобоем из аптеки – Толик не заморачивался.
Через два дня Толик поменял код на ящике № 97, и Сонечка не смогла его открыть, как ни старалась. Потому как с трудом, но нашла все же требуемую сумму: что-то откладывала сама, что-то призаняла у подруг. На короткий срок. Она в ярости рвала на себя ручку упрямой камеры хранения, пока на нее не стал коситься вокзальный постовой. В озверелом состоянии отправилась на блатхату за релаксом. В нарушение режима, установленного для всех членов семьи Папой Федей.
Посему лишнюю дозу не получила.
А тут еще Толик болтается под ногами. Слово за слово:
– Что стряслось?
– Тебе какое дело?
– Никакое. Просто… на тебе лица нет.
– А на ком здесь есть? Лицо это…
– У тебя особо. Как с креста снята. Что-то случилось?
– Случилось!
И неожиданно для самой себя Сонечка вывалила малознакомому новичку всю свою проблему с паспортом. И… получила сочувствие, что странным образом ее несколько успокоило.
На следующий день пошли на вокзал вдвоем – Толик настоял. И ящик… внезапно открылся со старым кодом! Занятно. Открылся-то он открылся, но там новая записка: «Ты опоздала, сегодня положи 125 руб, завтра будет 150». Когда-нибудь эту схему назовут «счетчиком», тут Пистолет выступил в роли первооткрывателя, если можно так выразиться.
Огорошенная новой проблемой Сонечка, ушла не попрощавшись.
А на следующий день сама подошла к Пистолету с мольбами о помощи.
Вот тут Толик и предложил вариант получения денег путем реализации семейного продукта через третьи руки. Он якобы может найти покупателя. Надо сказать, что фарца наркотой на черном рынке происходила пока только синтетикой. Дурбазолом – как мы помним. Соломка пока не в ходу, хоть и больше ценится. Сонечка слыхала, что за стакан молотого на кофемолке мака можно было добыть… 25 рублей! А то и больше – в воздухе витала перспектива увеличения спроса: молодежь постепенно подсаживалась на кайф, «не вредящий печени». Но вредящей всему организму, о чем не принято было дискутировать.
Когда Пистолет покусился на семейные запасы, Сонечка сначала вспылила. Потом поникла. Затем воспрянула, чтоб… разрыдаться в итоге – перепады настроения, что уж тут взять: типичное поведение опийного наркомана. В конце концов согласилась, поплакав еще самую малость.
Итак, 150 рублей это – шесть стаканов мака! Немыслимое количество.
Пистолет предложил найти для Сонечки требуемую сумму за… два стакана. И типа будешь должна. Всего полтос. Недостающие пятьдесят рублей Толик благородно взял на себя. Тоже на грани реальности, но… появлялись возможности для маневра. Варианты вырисовывались. К примеру… та же самая тема – опять украсть мак. В семье украсть. У Федора. Точнее, у его наркомановских хранителей, коей Сонечка и сама являлась. И Сонечка украла. У самого безобидного, больного и никчемного семьянина – татарина Салмана, сорокапятилетнего наркомана с немыслимым сроком употребления опийных алкалоидов – с щестого Всемирного фестиваля молодежи и студентов. С 1957 года!
Сонечка рассчитывалась с Пистолетом соломкой, но счетчик тикал неумолимо – долги росли. Расчеты «натурой», ворованной гитарной приставкой – положения не спасали. И она продолжала таскать «шляпу» у Салмана, став до кучи его вынужденной пассией. В конце концов Толик даже рассказал ей, глумясь, что именно он все это и придумал – ловко подсадить ее на «счетчик». Поведал все до последней детали! А заодно прокололся и по поводу своих коммерческих планов с фарцовым авторитетом по кличке Трафарет, который единолично начинал подминать под себя наркорынок города и якобы видел в Толике своего главного компаньона по растительным видам дури.
Пистолет ее уже не опасался – так глубоко она завязла в своих долгах и ошибках. Единственное, что поняла Сонечка определенно, для Пистолета с Трафаретом она – на вес золота!
А потом Пистолет сдох.
И она вздохнула с облегчением… пока не появился Пестрый! Без посредников. Напрямую от Трафарета.
И снова вернулся страх.

Глава 39
Солнечное затмение

Она рыдала, как умалишенная.
Редкие по утреннему времени прохожие недоуменно оглядывались на скверик, что на конечной остановке шестого маршрута: именно оттуда доносился сдавленный девичий плач – безутешный и обреченный.
За минуту до этого девчонка достала из сумочки пузырек с темной смолистой жидкостью и шприц со снятой иглой. Сказала, что это ее последняя в жизни доза, и разрыдалась, истерически размазывая по лицу тушь и помаду обильно льющимися слезами. Потому что доза превышала норму… в четыре раза.
Чтобы наверняка.
Вот так – просто и страшно.
Действительно, сегодня как-то тяжело дышится. И сглатывается…
Актриса, говоришь? Да, Аниськин?
Он неожиданно цапнул девичью сумочку и извлек оттуда объемный целлофановый пакет, набитый каким-то сеном серо-салатового цвета. Посмотрел вопросительно, со значением.
– Я… выбросить… хочу, – судорожно всхлипывала Сонечка, – чтоб больше… никого… никому…
– Как нам найти… этого Пестрого? – спросил Аниськин хмуро, пряча глаза. – Ты знаешь?
Девчонка отрицательно замотала головой, продолжая размазывать по лицу слезы.
– Н-не… з-знаю… Он сам… приходит.
Ну да. Микоян не даст соврать.
– Кажется, знаю, что нужно делать!
Я решительно встал и отобрал у Сонечки пузырек с «баяном». Она дернулась было, но потом бессильно уронила руки на колени.
– Это… не мое… «семьи»…
– Пошли!
Грубо рывком поставил ее на ноги. Пусть. Так быстрее в чувство придет.
Чуть ли не волоком потащил ее обратно к дому, у подъезда которого какие-то три дня назад мы всем ансамблем в нелегкой битве отстаивали честь и достоинство нашего друга Вовки.
Поняв, что я задумал, Сонечка резко остановилась и встала как вкопанная.
– Я не пойду!
– Еще как пойдешь! Аниськин, бери ее с другой стороны.
Мы как перышко подхватили девчонку под руки и потащили в подъезд.
– Я не пойду!!!
– Я сейчас милицию вызову, – знакомо проскрипело над головой. – Я уже звоню…
Испугала, что называется… ежей.
– Я сам… мент, – буркнул Аниськин.
Растет!
Мы в несколько приемов взлетели на четвертый этаж – в какой квартире живет Сонечка с родителями, я знал. Яростно утопил пальцем кнопку звонка. И папа, и мама оказались дома – рабочее время администрации хлебозавода начинается на час позже, чем смена у печей и конвейеров.
– С днем рождения дочери!
Я вручил папе шприц, маме – пузырек с выжимкой.
– Что вы себе позволяете?
– Я позволяю вашей Соне пожить еще лет пятьдесят, а то и больше. Полвека! А не какой-то один час, чтоб доехать до женской раздевалки и вколоть себе… смерть в вену! Там в пузырьке – передоз. Да-да, наркотики! Смертельное количество. И убить себя ваша дочь решила вполне осознанно!
– Сонечка…
– Лечите ребенка, папа. Теперь все в ваших руках. Слышите, мама? Все! Дальше сами. Прощайте.
Я осторожно прикрыл за собой дверь.
Думаю, разберутся.
– Ты… жесткий.
– Кто бы говорил, Аниськин. С твоими-то руками…
– Нормальные руки.
– Нормальные. Знаешь что? А познакомь-ка ты теперь меня… с Мотей!
– С кем?
– С Матвеем. С корешком твоим из опорного пункта. Сдается мне, он кое-что нам может полезное рассказать.
Очень хмурое утро сегодня выдалось.
В воздухе висела дождевая взвесь, а тучи ползли над головой так низко, что, казалось, уже наступили вечерние сумерки. Или… к примеру, солнечное затмение. На весь день…
Опорный пункт был заперт.
– На маршруте, скорей всего, – задумчиво поскреб щетину Аниськин. – Тут рядом.
Что ж так все не слава богу?
Я вдруг почувствовал, что устал неимоверно. Что болят разбитый затылок и ушибленные ребра, а на щиколотке правой ноги растет гематома размером с чайное блюдце. Что не выспался и не позавтракал сегодня, а от свитера уже явно попахивает псиной. К чертям собачьим рассыпается моя курсовая, под угрозой зимняя сессия, и скоро попрут меня за прогулы из старост и комсомольского комитета до кучи. С девушкой своей в последнее время почти не встречаюсь – она явно ко мне охладела и… кажется тайком встречается уже с другим. С бывшим одноклассником. Я ведь только вид делаю, что не знаю об этом. Друзья – не друзья, потому что внутри я сильно старый. Родители почему-то не переживают совершенно, когда я не ночую дома, хотя я… так еще молод! С братом недопонимание, прохожие раздражают, а в моем родном городе… начинают вполне профессионально торговать смертью.
Какая же мерзкая сегодня погода!
Чертов ноябрь.
– Вон идут, – вяло махнул Аниськин в сторону общественного туалета, где давеча я знакомился с Пестрым и Кроликом.
Я равнодушно уставился на приближающийся к нам милицейский наряд.
Все? Достиг уже дна в своей депрессии?
Солнечное затмение перевалило через свой экстремум.
Что ж… давай начинать всплытие.
Грядет новый подъем…
– О! А я тебя знаю, парень?
Вон кто у нас, оказывается, Мотя! Как раз тот милиционер, кто меня и допрашивал пару недель назад. И кто Васю Кравсиловича воспитывал… дубинкой. Ну и… грустными рассказами про похождения в нашем городе советской «золотой молодежи».
Где-то в глубине разболевшейся головы тоненько запищал тревожный зуммер.
Что-то я упускаю. Важное.
Впрочем, кто мне мешает расспросить об этом… Мотю?
– Знаете вы меня, товарищ старший лейтенант. Встречались уже. Дружинник, помните? Студент, староста…
– А-а! Студент. Так ты Гошу знаешь? Анисимова? Жаль, что я раньше был не в курсе. Как дела, Гоша?
– Не родила. Парень у тебя спросить чего-то хочет. Будь добр, Мотя, ответь.
– Зайдем.
Мы прошли в до боли знакомое помещение. Ничего не поменялось – стол, стулья. Дубинки. Запасные, что ли? Так быстро выходят из строя?
– Мы Пестро́ва ищем, – с места в упор заявил я. – Василия Кравсиловича. Вы меня тогда с ним задержали.
Мотя почему-то замялся. Я бы сказал даже – смутился. Глаза отвел.
А что происходит?
– Очень надо, Матвей! – включился Аниськин. – Мне надо. Позарез!
– Але, служба! – окликнул Мотя своих рядовых и лычконосных подопечных. – А ну погуляйте пока…
– Так мы только пришли…
– Свалили отсюда, быстро!
– Есть.
– Слушаюсь.
– Вот так!
Опорник опустел.
Мотя сидел за столом и напряженно растирал себе лоб.
– Ну так как? – нетерпеливо заерзал на стуле Аниськин. – Есть информация?
– Да есть-то есть, да… не про нашу честь.
– Не понял.
– Короче… «барабан» это. Стукач одного «важняка» из управления. А я его типа крышую здесь на участке. Да присматриваю, чтоб не распоясывался сильно.
Мы переглянулись с Аниськиным.
Ничего себе «стукач»! Ходит с нелегальным стволом и постреливает время от времени в оперативников из КГБ. А еще подрабатывает в свободное от «стука» время правой рукой подпольного мафиози от наркоты! Этот «важняк», интересно, знает о всех художествах своего подопечного? То, что Мотю они держат втемную, – это и дураку понятно, иначе старлей нам всего этого не рассказал бы. Его задача – изображать для конспирации свирепого околоточного да охаживать иногда замаскированного агента резиновым изделием по ребрам. Что еще тогда мне показалось очень странным. Переигрывал Мотя!
А вот «важняк»…
Не удивлюсь, если он в курсе. Если он…
И тут меня прошиб холодный пот. А что, если тот «важняк» и есть…
Да ладно! Не может быть. Ведь не девяностые еще пока на дворе! Мы только на стартовой полосе… пятнадцатилетнего забега в пропасть. И даже не прозвучал еще выстрел рокового стартового пистолета, который совпадет по времени с назначением на должность генсека туповатого комбайнера, возомнившего о себе невесть что.
Нет. «Важняк» – не Трафарет. Это вряд ли.
И… а кто нам мешает проверить?
– Адрес! – потребовал я угрюмо.
– Чего? – удивился старлей. – А ты не борзеешь, студент?
– Мотя, адрес давай! – вписался Аниськин. – И быстро! Мы сегодня уже одну гражданку из петли вытащили. Время уже не терпит!
– «Петлю» какую-то выдумали, – пробурчал возмущенно Мотя, ковыряясь тем не менее в ящике своего стола. – Вот адрес. Частника, сорок шесть. Тут рядом, на горке…
Мы снова переглянулись.
– Шестая бастионная рядом?
– Вплотную.
Пестрый и Кролик – соседствуют домами! Даже если и не бок о бок, но все равно – совсем рядом.
– Нас не было! – Аниськин резко развернулся и зашагал к выходу.
На редкость светские манеры.
– «Важняка» не сдадите? – бросил я напоследок.
– Дурак, что ли, студент?
Попробовать все равно надо было.
– Прощайте. Надеюсь, не увидимся.
А Аниськин был похож на гончую, взявшую свежий след. Можно даже было сказать – на легавую, но не хочется обижать мента резким, грубым словом. Уж больно у него тонкая душевная организация.
Что он чуть позже и доказал…
По адресу мы обнаружили частный одноэтажный дом с традиционно обширным внутренним двориком, неровно залитым бетоном из песчано-гравийной смеси. В этом районе у всех частников так: цементный завод под боком.
Двери неожиданно для нас обоих открыл сам Василий Кравсилович, и тут же, как и я недавно, был неприятно поражен тонкой душевной организацией и светскими манерами Аниськина. Точнее даже – сражен! Потому что от приветственного удара в челюсть хозяин домика бодро пролетел вглубь жилплощади метров на пять, а то и больше.
Мы вошли в помещение.
Слава богу, никаких мам-пап, жен-сожительниц, старушек-детишек дома не оказалось. Блин, Аниськин! Я один об этом думать должен? Сейчас пришлось бы успокаивать визжащую многоголовую гидру из женского сословия.
Обошлось…
– Гражданин… началь… ник…
Пестрый изумленно размазывал кровь по лицу, барахтаясь в обломках какой-то мебели. Главное – сразу понял, что мы не из бандитов.
– И тебе не кашлять, Пестров, – угрюмо поздоровался Аниськин. – Познакомимся?
Он зацепил какой-то стул и водрузил его прямо над хозяином спинкой вперед. Сам уселся сверху. Перекладина между ножками удачно пришлась ровно на шею Василия Кравсиловича.
– Девочку Машу помнишь?
– Как-кую… Машу…
Аниськин сильнее нажал перекладиной.
– Несовершеннолетнюю! Которую полтора года назад на «таблетке» нашли с передозом. Припоминаешь?
– Что-то не… припоми… А! Дышать… Дышать дай! Да-да! Помню. Я помню… Стул!
Я увидел, как дрогнула, а потом заледенела спина Аниськина.
– Эй! – тихо позвал я его. – Эй! Ты его сейчас задушишь.
Он еще раз дрогнул и ослабил нажим.
– Кто?
– Я не могу.
– Кто?!
– Уп… Стул!.. Трафарет… Стул отпусти… Это Трафарет, это не я!
– Кто Трафарет? Говори! Убью!!!
– Я не могу!.. Убивай! Давай, души меня, ментяра. Я все равно не скажу… А-а!.. Уп…
Я схватил Аниськина за плечо и сильно тряхнул его несколько раз.
– Да что ты делаешь?! Аниськин. Опомнись! Он нам живой нужен.
Он вскочил и отбросил мою руку. Яростно пнул стул, тот брызнул в сторону и в щепки разлетелся о стену. Навис над своей жертвой, до белых костяшек сжав кулаки. Его трясло. Но… он пока держался.
– Вася, послушай! – решил я попробовать договориться. – Погибшая Маша – его дочь. Родная. Понимаешь, что это значит?
Пестрый покладисто закивал, косясь испуганно в сторону Аниськина.
– П-пони…маю…
– Не понимаешь, Вася. Ой как не понимаешь!
Добрый и злой полицейские – пришло мне в голову.
– Кто Трафарет? – могильным голосом произнес нависающий над бандитом бывший участковый. – Говори. Убью!
– Он убьет, Вася! – заверил я. – Кого-то сегодня он точно убьет. Или тебя, или Трафарета. Это… к гадалке не ходи! Так какие у вас будут предпочтения, Василий? Спешите сделать свой выбор!
Я глумился, а Васе было не до веселья.
Напротив, ему становилось все страшнее и страшнее, потому что прямо над собой, очень близко он видел глаза… отца.
– Не меня… Трафарета!.. Убейте Трафарета, это все он. Он!
– Заткнись. Не ори! Кто он?
– Я не могу… Я приведу… Да! Я приведу его сюда. Ему нужна одна девчонка. Если я договорюсь, он сам придет на встречу. С ней. Сюда. Я помогу! Девчонка!!
– Сова?
– Да!!!
Я задумался.
А неплохая идея! Если, конечно, хитрый Вася не желает нас кинуть. А он… не может этого не желать. Хренов двойной агент! И нашим, и вашим. Я огляделся. О! Да тут у нас даже телефон проведен стационарный. Ах да, о чем это я? В этом времени других телефонов и не бывает – эра мобильников пока еще не наступила.
– Не приведешь, а позвонишь, – заявил я, стараясь говорить равнодушно-ленивым голосом. – Ведь ты с Трафаретом по телефончику связываешься? Ведь так?
Аниськин бросил быстрый взгляд на стол, заметил аппарат, схватил и сунул его Пестрому.
– Звони!
– Мне… встать…
– Вставай.
Бандит стал медленно подниматься.
А ведь он сейчас бросится! По-другому не бывает. И я, и Аниськин – оба мелкие. Изящные. А Вася – шкаф с антресолями. Бросится!
– Руки!
– Чего?
– Руки давай!
– Чегой-то?
И… Вася снова полетел в угол комнаты, круша и ломая мебель. Телефон бы не разбил!
Аниськин ментовской чуйкой своей тоже вычислил все Васины намерения. Да они у него на лбу были написаны. На тупом бандитском лбу! Это мы тебе еще Веню не припомнили!!
– Руки!
Щелкнули наручники.
Он что, все время с собой браслеты таскал? О!.. Мент с большой буквы «М»!!!
Аниськин пристегнул бандита к радиатору отопления. Да! У нас даже в частных домах нет печек – с древесиной проблемы.
«С бумагой в стране напряженка!»
Вася затрещал телефонным диском набора номера.
– Слышь, студент. – Аниськин повернулся ко мне. – Поговорить надо. На одну очень серьезную тему. Отойдем?
Короче. Он меня выставил. То есть вообще! Распрощался, что называется, с концами.
Твердо, непреклонно и без иллюзий на компромиссы.
«Не нужно тебе… здесь. Дальше я всё сам…»
Нужно ли угадывать, что именно… «всё»?
И я… ушел.

Глава 40
Боже, царя храни

Похоже – финиш.
Мою посильную помощь неистовому Аниськину, по всем признакам, можно считать подошедшей к концу. Я уверен, он бы и сам нашел убийцу своей дочери. Пусть на месяц, на три месяца, на год позже – все равно нашел бы, не сомневайтесь. Я всего лишь ускорил этот процесс. Катализировал.
Но на этом – всё!
Теперь нужно заняться и своими мелкими проблемками: учеба, друзья, родители, любимая. Точно! Для начала помирюсь с Викой. И набью уже наконец морду своему сопернику – ее однокласснику: нарыв назрел! Потом – все силы бросаю на зимнюю сессию. Это приоритет номер один: мальчик хочет красного диплому, хоть плачь. До такой степени хочет, что… наверное, морду сопернику буду щупать все же после экзаменов. Иначе снова придется погружаться без остатка в волшебную страну романтических ухаживаний с бездумной тратой драгоценного личного времени. А с этим у меня сейчас будет серьезная проблема! Да. Лучше всю любовь отложить на начало второго семестра. Тогда и время появится, и репетиции наши продолжатся, и всякие-разные культурно-развлекательные мероприятия можно смело посещать.
Иными словами, несмотря на мое утреннее нытье – жизнь продолжается!
Конечно, она у меня, как известно, идет уже по второму кругу, но… я, что называется, уже ассимилировался. Порой уже и не вспоминаю, что уровнем мозга и набором опыта я не соответствую собственному внешнему виду. Как будто так и должно быть!
Жизнь все расставляет на свои места.
Потому что самая большая ценность в жизни у любого человека – это… сама жизнь!
И… да что я заладил как попугай – «жизнь» да «жизнь»?!
Кого ты хочешь заболтать?
Себя?
Я стоял на Хрустальном мысе у монумента «Штык и парус», глазел на вползающий в бухту паром и пытался думать о чем-нибудь позитивном.
О… «жизни», например.
Лицемер!
Мой напарник расставил капканы и ждет в ловушку преступника, которого он намерен лишить… жизни. Которая «самая большая ценность» и бла-бла-бла…
Почему я чувствую себя палачом? Именно – я! Потому что не виню и понимаю отца погибшей дочери? И понимаю, и принимаю его решение как свое собственное? А что, есть какая-то альтернатива для паука под кличкой Трафарет? Тюрьма? Исправительно-трудовая колония? Навскидку, при самом лучшем раскладе доказательной базы – от силы «условка»! И то не факт.
Урод сегодня получит то, что заслужил по праву.
Но… почему же так тошно?
Это все уже не мое! Пусть Аниськин сам расхлебывает и свое горе, и свои грехи. Ну а мне… мне нужно еще кое-что закруглить из мелочей и подвести уже окончательную черту. К примеру, косу надо вернуть гримеру. Дорогая все же! И сиськи резиновые зеленого цвета. А еще… в художественную школу обещал сегодня заглянуть, чтоб узнать фамилию Машкиного учителя. Вроде и не обязательно, но… со всем разделаюсь окончательно – и дальше жить. В другом мире!
Куда?
Отсюда к гримеру ближе. Вон театр совсем рядом, за бухтой.
Черт! А коса с грудным муляжом ведь на хате у Аниськина. Благо он мне дубликаты ключей вручил на днях. Тогда… ближе получается в художку, а потом уже в театр.
Вперед!
Закончу уже эти пустые хлопоты в надежде отвлечься по максимуму от того, что предстоит сегодня сделать Аниськину. Все рядом. Заскочил на квартиру, забрал этот чертов волосяной канат, резинки на ремнях, рванул было к директрисе, но вспомнил, что совсем недавно, каких-то полтораста лет тому назад, умные люди придумали телефон. Позвонил, там просили перезвонить через часик, ну и ладно. Не больно-то и хотелось.
Отправился в театр.
Долги наши – это наш тяжкий крест!
Добрался по памяти до гримерки «окольными тропами».
– Привет, Костик!
Смешливый толстяк сидел спиной к дверям за рабочим столиком с зеркалами и что-то старательно записывал в толстый блокнот, высунув от усердия язык. На звук голоса не обернулся, а просто поднял глаза и посмотрел на меня через зеркало.
Замер.
– Даже та-ак? – пробормотал задумчиво. – Одна-ако. Не ожидал я такого… подарка.
– Чего «однако»? – весело переспросил я. – Чего «не ожидал»? Что с тобой?
Костик продолжал напряженно меня рассматривать через зеркало.
– А как же я вас переоценил-то? – будто бы продолжал разговаривать он сам с собой. – Ежели так… а не эдак… то-о так ведь еще лучше будет? Да? Конечно, так лучше!
Вскочил со стула и повернулся ко мне, счастливо улыбаясь.
Я снова улыбнулся в ответ.
– Ты что, Костик? Все нормально у тебя?
– Чего? Ага, нормально. Слу-ушай, как тебя там? Витек? Ты чего пришел-то, Витек? Я просто, понимаешь, тороплюсь сейчас очень сильно. Срочное дело у меня…
– Да я вот косу принес. Ты говорил, дорогая. И грудь женскую… зеленую.
– Косу. Да. Дорогая. Ну-у вон, брось ее на кушетку. И грудь туда же. И… давай-давай, пока!
Я почувствовал, как улыбка начинает сползать с моего лица.
– Ты только что никуда не торопился, Костик. Когда это у тебя срочное дело появилось?
– А вот как ты вошел, так сразу и появилось!
Он что, издевается?
– Может, объяснишься?
– Так, а чего вам, дебилам, объяснять-то? Вы ж оба с этим придурковатым Аниськиным деревянные по пояс! Коса, говоришь? – Костик хохотнул. – Как, кстати, ваша супероперация? Поймали Трафарета?
У меня кровь отхлынула от лица.
До дрожи.
– А ты откуда знаешь, что мы… Трафарета ловили, а? – медленно спросил я Костика. – Не хочешь со мной знаниями поделиться… Трафарет?
Гример радостно захлопал в ладоши.
– Браво! Наконец-то! А я думал, вы раньше догадаетесь. Представляешь, как я вас переоценил? А вы всего-навсего – де-би-лы! Два разновозрастных придурка. Обратиться ко мне за гримом, чтоб меня же на этот грим и ловить полдня! Ха-ха! Ну не придурки ли? Не очень больно вас мои бойцы отделали? Ха-ха-ха! Скажите спасибо, что живы остались.
Я стоял весь белый от бешенства, с трудом сдерживая себя, чтоб не придушить этого оборотня прямо сейчас.
– А ты не боишься мне все это рассказывать… Трафарет?
– Еще раз придурок! Чего мне тебя бояться-то? Ты знаешь, какие люди за мной стоят? Они пальцем шевельнут – и от вас с этим ментом пыли не останется! Слушай, а я ведь серьезно подумал, что вы мне сегодня ловушку готовите. Пестрого подговорили! Встречу назначили. Типа выманиваете. А тут ты собственной персоной! Оба-на! Стоишь, ртом хлопаешь: «Коса… грудь… Что с тобой, Костик?» Да со мной все классно! Ты лучше скажи, где твой мент недоделанный? Снова на пробку присел? Забухал?
– А что за дело у тебя вдруг появилось? – постепенно я брал себя в руки. – Не расскажешь, раз такой смелый?
– А почему бы и не рассказать? Мне сейчас ваш город паршивый на блюдечке принесут. С золотой каемочкой. И я стану тут главным. Прямо из этой гримерки буду за ниточки всех вас дергать. Ты представляешь, какая у меня будет армия? А денег сколько? Что ты, студент, знаешь о деньгах? Хочешь, дам тебе тысячу рублей? Просто так, по доброте душевной. А хочешь две? Три? Чего молчишь-то? Дар речи потерял от счастья?
– Ты зачем… дочь у Аниськина убил?
Я думал, если честно, начнет отнекиваться. Или долго вспоминать, выкручиваться, юлить. А он…
– Да потому что мент! А она – дочь мента, два сапога пара. Я всех этих уродов легавых нутром ненавижу. Потрохами своими! Печенкой! Всей кожей своей!
И тут у меня в голове щелкнув гранями, сложился весь «тетрис».
– Задницей тоже?
Дико взрыкнув, Костик бросился на меня.
И мир завис, снова хлопнув меня по ушам звонкой тишиной безвременья.
Да! Нож я тоже сразу увидел.
А вот интересно – что бы Костик с трупом делал в гримерке, если б ему удалось все же пырнуть меня? Расчленять бы стал? Или прикопал где-нибудь в подвале театра? Тут ведь целый лабиринт под зрительным залом!
И, кстати, даже хорошо, что этот чудик за нож схватился. Можно двинуть его от души без всяческих там рефлексий. А можно и постоять в тишине, поразмышлять о насущном.
Зря он, кстати, нас дебилами обозвал!
Можно подумать, что его инкогнито лежало прямо на поверхности. Нештатный сотрудник МВД, ученик уважаемого всеми человека, да и внешне – добрый и забавный Хрюша, укладывающий детишек баиньки. И… Трафарет! Хитрая злобная тварь.
Кто бы мог подумать?
Единственное, в чем я себя упрекаю, – что фамилия Платов звучала уже при мне и раньше! Мог бы и запомнить, студент. Когда старлей Мотя две недели назад воспитывал при мне Пестрого, хватаясь время от времени за дубинку для отвода глаз, он вспоминал какого-то партийного бонзу с той же самой фамилией. Мол, застрелился начальник из-за своего преступного сыночка.
И это не однофамильцы.
Вот он – этот сыночек!
Хищно оскалившись и выпучив глаза от злобы, несется навстречу шикарной плюхе, выставив перед собой какой-то старинный кинжал. Булатная сталь? Эстет, твою мать! Шпаги не было? Дворяне?
Я потому и спровоцировал его «задницей», что вспомнил тот ментовский рассказ. Костик ведь в дисбате сидел, со слов Моти? А там с этим делом… ничего не хочу рассказывать.
Хочу… врезать.
Шаг вперед, шаг назад, и… сразу по дуге шаг в сторону – с линии атаки. Одновременно – как плетью в стиле русбоя, да по затылку пробегающего мимо мафиози! Кинжал полетел в одну сторону, Костик – в другую. На него посыпались пыльный реквизит и декорации.
Что это? Он там скулит, что ли, в центре кучи?
– Конец тебе… всем скажу… ходи оглядывайся…
– Чего ты там лепечешь, Трафарет? А ну вылазь оттуда! У меня еще есть вопросы.
– Да пошел ты со своими вопросами! – неожиданно во весь голос заорал Костик. – Тебя сейчас вынесут отсюда! Вперед ногами. Охрана!!!
На понт берет.
Какая «охрана» в театре? Чай, не двухтысячные на дворе!
Я оглянулся вокруг, заметил на фигурной тумбочке что-то похожее на царский скипетр и запустил им в угол, из которого неслись истошные вопли. Вопли стихли, а сверху еще что-то посыпалось. Что-то менее увесистое.
– Боже, царя храни! Вылазь, говорю, ваше величество.
Кряхтя и отряхиваясь от пыли, Костик поднялся из хлама. Потрогал затылок.
– Мне идти надо, – буркнул исподлобья. – Я же говорил, дела у меня!
– На вопросы ответишь – пойдешь.
– Чего тебе еще от меня надо?
– Толика зачем отравил? Пистолета?
Трафарет усмехнулся.
– Из-за тебя, между прочим. Пистолет сказал, что ты роешь под него. И знаешь якобы уже много. Врал, конечно. Если б ты знал, ко мне на грим не приперся бы. А Пистолет просто лишним оказался. И наглым больно. И вообще – промежуточное звено. Я его выкинул из цепи. Напрямую буду работать с поставщиками. Хочешь ко мне? В долю?
– А хочешь, я еще врежу?
– Дурак. Ой, дурак! Тебе, студент, жить осталось не более суток. А ты мне: «Врежу»! Бежал бы ты из города, пока я добрый. Фору даю, двадцать четыре часа! Больше дать? Просто… идти мне уже надо. Ждут меня…
Я задумчиво разглядывал это существо.
Предупредить? О том, кто его «ждет» там на самом деле? Мы ж не звери какие! И… не палачи. В отличие от этой мокрицы. Если, скажем, Веню подключить с его связями в КГБ, корешей Аниськина, коих наверняка тоже немало, – может, и получится засадить эту гниду за решетку. Лет… на пять хотя бы.
Самому-то мне не смешно?
Да ни черта мы его не засадим!
Потому что ничего не докажем. Прав Трафарет – его связи запросто могут оказаться мощнее наших. И еще не известно, кто на самом деле загремит на зону – он или вся наша честна́я гоп-компания. Если мы вообще доживем до суда: девяностые – они уже не за горами! Эпоха оголтелой «Трафаретчины», возмужавшей и заматеревшей в кровавых битвах за сладкий куш. Что значит для этого зверья горстка правдолюбов?
Пшик!
Вот это жалкое подобие человека, стоящее передо мной, оно ведь даже сейчас меня не боится. В восьмидесятые. Уже! Оно чувствует за своей спиной надежных высокопоставленных защитничков, которым, видимо, тоже не чуждо закидываться сладкой дурью. В качестве личного досуга и, конечно, во внеслужебное время.
Восемьдесят четвертый год!
Я прищурился: слабое, трусливое, опущенное – оно будет мстить людям за свою слабость до последнего издыхания. Так может быть… ускорим? В смысле – издыхание?
А «мальчики кровавые в глазах»? Спать спокойно будешь с этого самого дня?
Не знаю…
– Мне идти надо! Очень-очень-очень надо.
– Я тебя держу, что ли? – медленно произнес я, пытаясь высмотреть в его взгляде хоть какое-нибудь гибельное предчувствие.
Нет ничего. Пусто.
Вакуум.
– Я не могу! – чуть ли не выкрикнул Трафарет. – Ты стоишь прямо перед дверью!
Я вздохнул, еще раз посмотрел ему в глаза и шагнул в сторону.
– Иди.

Эпилог

Всё суета.
Суета сует – ванитас ванита́тум!
С возрастом эта спорная библейская гипотеза превращается в непреложную аксиому. Порой и в абсолютно бесспорную! Наверное, происходит это с того момента, когда, перестав спешить, ты неожиданно для самого себя вдруг начинаешь замечать – а ведь успеть повсюду можно даже и без спешки! Чудо.
С момента, когда, отказавшись от тщетной и изнурительной погони за призрачным убегающим счастьем, вдруг с удивлением обнаруживаешь, что… уже счастлив! Причем давно и полнокровно. Чудо!
Когда слетает в одночасье лживая позолота с фальшивых ценностей, а то, что на самом деле оказывается до боли дорогим, – вовсе и не выкрашено обязательно в какие-то привлекательные цвета, не говоря уже о всех цветах радуги разом. И если это и не чудо, то… как минимум откровение Господне!
Всё суета.
«И обратился я и увидел еще суету под солнцем», – царь Экклезиаст.
Он все понял!
Мы ж пока не очень.
Для нас главное – «обратиться» вовремя. Назад оглянуться, притормозив по ходу нашей всеобщей, глобальной сумасшедшей гонки. Чтоб понимание этого откровения не запоздало по времени на срок больший, чем величина всего жизненного цикла.
Иначе придется… жить по второму кругу. Это если повезет.
Мне так, например, – повезло!
Видимо, не дошло что-то до понимания с первого раза.
Таким уж, увы, родился… бестолковым.
«…Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь», – царь Израилев врать не будет. Горе-то – оно ведь только от ума бывает! Если двигаться по аналогии – счастье, получается, в первую очередь и приходит… к бестолковым. Дабы не обижать разных людей (меня в том числе), назовем их… бесхитростными. А еще лучше – наивными, бескорыстными, честными, открытыми. Отзывчивыми, если хотите, на чужую боль. Ведь это не выгодно, с точки зрения «ума»! Отзывчивость и сострадание не могут приносить ни прибыли, ни дивидендов, ни всякой прочей материальной радости. Моральное разве что удовлетворение…
Так и получается в большинстве случаев: прибыль есть, а… счастья-то и нет.
«Скорее верблюд пройдет через игольное ушко, нежели богатый попадет в Царство Божие». Да-да, все понятно – аллегория, мифология, религия, которая «опиум для народа». Фигура речи, только… ведь не поняли мы Иисуса. Ох не поняли! По крайней мере, не до конца.
Думаю, дело тут не в конкретном богатстве и факторе спасения души на его фоне, что многими справедливо противопоставляется. Вовсе нет. Вернее – не только…
Вижу между строк аллегории про верблюда гораздо более серьезный посыл от Создателя: правильно ли человек понимает, что такое для него есть само понятие «богатство»? И только в связи с этим пониманием будет что-то одно – либо откроется человеку, либо канет в недостижимый мрак забвения скромная калитка в чудесную страну под названием… СЧАСТЬЕ.
Вот так!
Все проще и сложнее, чем выглядит на первый неискушенный взгляд.
Был ли, скажем, счастлив Толик Макаров?
«Мажор», эгоист и начинающий наркоман по кличке Пистолет? В каждом из характеризующих его определений – суть болезненной суеты погони за неведомым ему счастьем. И… конечная пустота результата.
Нет, не был он счастлив. Определенно.
И не стал бы… никогда.
А Маша Анисимова, убитая походя нелюдем с изувеченной психикой?
Получается, что тоже нет. Думаю, просто не успела. Потому что как раз она и выглядела, со слов отца, бесхитростной фантазеркой с чистой душой, да еще и с задатками гения. А гений – не может быть несчастлив по определению, ибо не смог бы он иначе создавать никаких гениальных вещей на радость или на пользу людям.
То есть… она-то, Машенька, как раз и могла быть по-настоящему счастливой.
Если бы…
Ну, вы знаете, почему так и не стала.
Не дали.
А вообще… в теории получается одно, а в жизни происходит порой совершенно иное!
Застывшие формы противоречат диалектике.
К примеру.
Тут как-то на днях странную «бытовуху» зафиксировала экспертно-криминалистическая группа горотдела МВД. Нашли в одном из одноэтажных домиков по улице Частника двух суицидников. Так сказать, групповое самоубийство – случай не из тех, что на каждом шагу, но… и не из ряда вон.
Если бы не одно «но»!
С первым суицидентом – все более или менее просто: самострел в голову. Из «грязного» ствола, за которым числилась целая гроздь безнадежных «висяков» в картотеке следственного отдела. Баллистическая экспертиза показала, что из этого же пистолета недавно серьезно подстрелили и оперативника КГБ, мирно прогуливающегося вечером вдоль городского театра. Совсем распоясались эти бандюки! Сталина на них нет с Андроповым…
Чуть позже в отказнике отметили, что бандит, убоявшись ответственности за содеянное, решил наложить на себя руки после того, как узнал, кого именно он подстрелил тем вечером. Что с успехом и исполнил самолично: характер ранения, следы от ожога пороховыми газами и отпечатки пальцев на рукоятке пистолета – все не вызывало никаких сомнений. Типичный образчик стандартной «застывшей формы» в криминалистической практике.
А вот со вторым убиенным… все оказалось очень и очень непросто!
Диалектика просто взвизгнула от возмущения, ибо «форма» инцидента на этот раз просто отказывалась дисциплинированно «застывать».
Жертва – уважаемый в городе человек, внештатный сотрудник милиции, преподаватель художественной школы (в которую я тогда так и не дошел, а надо было – многое бы упростилось) и гример того же самого театра, где гулял кагэбэшник в тот злосчастный вечер. При всех регалиях – умер внештатный помощник милиции нестандартно: от асфиксии, наступившей в результате передозировки… наркотических средств. Невиданно! Причем самое интересное, что снадобье перед смертью «уважаемый человек» принимал не так, как все обыкновенные наркоманы – посредством укола в вену вытяжкой из опийных составляющих – а зачем-то стал… жрать маковую соломку прямо сырцом! Так сказать, перорально. Ртом непосредственно, кто не понял!
Так же, как кушает сено мирная домашняя Буренка.
С той лишь разницей, что корове сено на пользу.
А тут…
На пользу не пошло.
Страшная смерть.
Хотя… откуда мы можем знать? Может, ему было очень хорошо и приятно?
Тогда, пусть не страшная, а… глупая! Идиотская. Я бы сказал даже – дебильная! И бессмысленная. Позорная… еще напрашивается.
В пищеводе, в желудке, в кишечнике, даже в легких самоубийцы-оригинала – всюду была маковая нарезка. В общей сложности – около килограмма, если высушить. Разумеется, никто эту дрянь сушить не стал. Оформили отказник да и выкинули всю эту гадость на помойку – крысам для кайфа.
Я представляю, какая рожа была у Трафарета, когда он обнаружил на блюдечке с золотой каемочкой… Аниськина. Собственной персоной. Придурка и дебила, в чем Аниськин, по всей видимости, особо переубеждать его не стал. К слову, у Аниськина, когда тот увидел, что Трафарет – это наш всеми любимый гример из театра, думаю, рожа была ничуть не лучше.
Получается, все же не переоценил нас Костик, а чуточку, ну самую малость… недооценил. И мы переиграли доморощенного мафиози, что называется, – на его же поле! Со скрипом, с глупостями и проколами, но… как могли. Никто в этом мире не совершенен! Даже юноша с двумя сознаниями в одной голове, пусть у него в напарниках и старый тертый ментяра, и профессиональный боец из Комитета государственной безопасности.
Веня, кстати, выкарабкался, хоть рана и оказалась достаточно тяжелой – одной селезенкой в мире стало меньше. Теперь его пытаются комиссовать, а Вениамин-Викентий сопротивляется всеми четырьмя своими боевыми костями. Все равно комиссуют – незаменимых у нас нет. К сожалению. На одну селезенку убыло, на одного физрука прибыло. Ну или военрука. Куда еще Веня пойдет со своей инвалидностью и… умением ловко бить нехороших людей?
Аниськин же просто пропал.
То есть абсолютно. Оставил мне дубликаты ключей от своей квартиры и испарился в неизвестном направлении. Не мог же он за компанию и на себя тоже наложить руки? Да нет! Не из таких людей мой Аниськин. Гоша. Игорь Анисимов. Безутешный отец и глубоко скорбящий муж. Или… мог? Да тьфу на тебя! Уехал, скорей всего, из города да и живет где-нибудь по поддельному паспорту, пивко попивает да монеты гнет пальцами иногда на радость собутыльникам. По крайней мере, я на это надеюсь.
Со мной же всё норм!
Курсовик я сдал. На «пять». Сашка Егорочкин – на «четыре»: запутался в объяснениях на защите. Да он и тому рад! Он, между прочим, больше не колется. Говорит всем – попробовал два раза, не понравилось. Бухать вкуснее, хоть и для печени вредно. Да его не поймешь! Популяризатор хренов. Вот что он сейчас популяризирует? На блатные песни подсел – всё у него не слава богу!
Сонечка лечится в наркологическом диспансере. Тяжко и мучительно. Жалеет, что раньше не рассказала родителям о своей зависимости – легче было бы соскочить. Только… Сашка, злой язык, утверждает, что «бывших наркоманов не бывает». Мол, если сидел раньше на игле прочно – хоть сотню раз соскочи, все равно тянуть будет. Не физически, так морально. Он у нас известный пессимист.
А Вовка Микоян Сонечку бросил – не простил ей обмана с другими мужиками. И не проникся ее бедой и горем, хотя черствым никогда не был. Наркоманов просто не любит. Отчего и Сашу Плана всегда стороной обходит с известной долей презрения.
Другие наши музыканты все в ажуре: Андрюха продолжает талантливо петь и барабанить, а Ромыч – не менее талантливо охмурять неосторожных поклонниц. Все по-прежнему.
По-прежнему я числюсь старостой группы и по-прежнему – член комитета комсомола, хоть и продолжаю бойко игнорировать общественную нагрузку по мере всех своих немощных сил. И… да, красный диплом уже маячит мне достаточно зримо! Вроде и не нужен особо, а и все равно – нехай будет. Мелочь, а приятно.
С Викой помирился, хоть и однокласснику ее бывшему рожу бить не стал – здоров больно парень, да и накачан чрезмерно. Зачем нам эти эксцессы? Мы ведь и мухи не обидим? Правда? Если только эти мухи стаями не будут слетаться… все на одного. Эх! Подлечится Веня – возьму у него пару уроков сферической защиты. Уж больно мне понравилось наблюдать со стороны за этим завораживающим процессом.
Хотя где-то я уже это все…
…когда-то видел!

Ноябрь 2020